Горячие сердца - Петр Григорьевич Куракин

в мире, где не знали нужды, хорошо одевались, хорошо и вкусно ели. Он жил в богатой квартире, за ним ухаживали слуги. А кем был Артем? Жалким, бесприютным, бесправным солдатиком. И вот этот солдатик допрашивает его, офицера Рогожина. Так нельзя ли Артема обидеть, задеть побольнее, ведь все проиграно!

— Знаете, чего я хотел бы больше всего сейчас? — сказал Артем. — Я хотел бы, чтобы мы сидели сейчас с вами в Петрограде, в вашей квартире, и разговаривали спокойно и свободно. Вы, конечно, образованнее меня, больше книг прочитали, но думаю, что я теперь мог бы кое о чем поспорить. Я многое понял, многое мне объяснили умные и честные люди — те самые, против которых вы идете. Я и сам большевик! В этом вся моя жизнь... Вот вам и ответ на ваш вопрос. Не нужна мне карьера... Мне сейчас совсем другого хочется. Хорошо бы, знаете чего? Чаю крепкого с настоящим сахаром, с пирожком каким-нибудь. И еще, признаюсь вам, очень спать хочется. А сведения... Что ж, это ваше дело — говорить или не говорить. Людей жаль, много людей погибнет. Вы же сами говорили: «Зачем столько крови?» Помните, как вы спорили с Зиминым?

При последних словах следователя Рогожин разволновался:

— Кровь вы начали лить. Вы!..

— Подумайте только, что вы говорите! Напомнить вам слова Зимина?.. Питер на народных костях вырос. А через строй небось не господ офицеров гоняли, не их палками били... И рабочим вы тоже не были, значит, не из вас сосали кровь заводчики день за днем. Триста лет Романовы сидели не на вашей шее. На ваши плечи они золотые погоны положили. А кроме царя и вас, господ, были еще Рябушинские...

Рогожин вздрогнул. Сам того не подозревая, Артем сделал то, чего, может быть, не добился бы путем долгих споров и уговоров. Он вспомнил: Рогожин ненавидел самое это имя — Рябушинский.

— Возможно, в ваших словах и есть правда, только мне необходимо подумать. Дайте мне время подумать. Хотя бы эту ночь. Есть у вас время?

— Есть, — сказал Артем. — Правда, немного. Подумайте, Дмитрий Александрович, подумайте! Мы крови не хотим. И если вы все расскажете, крови прольется меньше, многие люди будут спасены... Кстати, вы не знаете, где сейчас Зимин?

Рогожин спокойно сказал:

— Знаю. Он сейчас командует красным полком.

— Хороший у вас друг...

Утром Артем слово в слово передал предгубчека весь разговор с арестованным. Тот поглядел на Артема с недоверием. Этот взгляд мог означать: «А не зря ли я тебе доверил такое серьезное дело? Ты все еще хочешь жать на «психологию», а мне нужны его показания».

Как выяснилось, шифровальщик всю ночь бился над загадочным шифром, но так и не нашел ключа к нему. Он определил только, что код «книжный».

— Ну что ж, — сказал Дубец. — Будет молчать — пустим в расход. А там что-нибудь предпримем...

Едва Артем вернулся от начальника к себе, как дежурный позвонил ему по телефону и сказал, что один из арестованных хочет с ним говорить.

Через несколько минут привели Рогожина. Он был еще более бледен, очевидно сказывалась бессонная ночь. Офицер сел напротив Артема. Вид у него был уже не вялый, а сосредоточенный, словно он прислушивался к какому-то внутреннему голосу.

— Вот что, — тихо сказал он. — Я знаю, что вы меня расстреляете. Но вы правы — пусть меньше прольется крови. Вы нашли у меня в каблуках эти... — Рогожин кивнул на капсулы. — Шифр «Евгений Онегин» Пушкина, с первой страницы: «Мой дядя самых честных правил...» Вы записывайте, записывайте все.

Артем записывал. Одну капсулу агент должен был передать Игнатьеву — главному представителю ЦК партии эсеров, другую — эсеру Турбе; третью — полковнику Куроченкову, члену «Союза возрождения». Рогожин назвал все явки. Он рассказал, что они в Питере решили значительную часть работы свернуть и перенести сюда, в Вологду, чтобы облегчить наступление белой армии и англо-американцев, подготовить в Вологде новый мятеж, покрупнее Ярославского.

— Вот, кажется, всё. — Офицер жадно закурил. Пальцы у него дрожали.

— Нет, не всё. Вы же самое главное не сказали: как вы оказались с ними, с «возрожденцами», как вы связались с эсерами?

— А это... — Рогожин усмехнулся. — Если хотите, инерция мышления. Страшная штука, между прочим! Мне все равно. Приговор, наверное, уже подписан.

Вошел, как всегда прихрамывая, Дубец. Обычно он не заходил в кабинеты сотрудников, когда те вели допросы, но теперь, видимо, захотел поглядеть на арестованного. Начальник взял протокол допроса и стал внимательно читать.

Когда Рогожина увели, Дубец радостно потер руки:

— Сейчас же бери ребят из отряда и с умом пройдись по всем адресам. Только береги людей, не бросайтесь под пули.

В течение дня и ночи в городе шли аресты. Игнатьева, к сожалению, поймать не удалось, но вся головка офицерского «Союза возрождения» была арестована.

Только на другой день вечером вернулся Артем в чека. На столе он нашел записку:

«Я не ожидал, но меня великодушно освободили. Я люблю жизнь, она нам дана природой, и только однажды. Уезжаю в деревню к матери; предпочитаю сейчас жить тихо, по-обывательски, если хотите. Не подумайте, что я дал сведения потому, что струсил, испугался за свою жизнь. Я не спал ночь и все обдумал. Те люди, с которыми случайно связала меня судьба, — это мертвецы. Они живут прошлым. Я не уверен, что и вы — люди будущего, но факт, что вы люди настоящего. Вы — живые. Прощайте и будьте счастливы, если можете».

Когда его вызвал Дубец, Артем показал ему записку. Начальник прочел ее дважды, потом сказал:

— Скажи на милость, ведь и в самом деле психология!.. Психология, — повторил предгубчека с улыбкой. — Полезная штука, не правда ли? А?

Особое задание

Секретарь губкома спросил Клевцова:

— Ты знаешь, где теперь твой отец?

— В Архангельске, — бледнея, ответил Артем.

Он слышал, что на Севере высадились англичане и американцы, и догадывался о судьбе отца: надо думать, остался в Архангельске на подпольной работе. Когда его вызвали в губком партии, он решил — должно быть, что-то случилось, и боялся плохих вестей.

— Ты, верно, знаешь, что в начале этого года, — помедлив, продолжал секретарь, — Василия Николаевича направили в Архангельск укреплять Советскую власть. Ему поручили работу в комиссии «Чкорап». Не слыхал? Чрезвычайная комиссия по разгрузке Архангельского порта. Толковая комиссия была!