Поручик Ржевский и дамы-поэтессы - Иван Гамаюнов

— А вы льстец.

Поручик промолчал, вспомнив недавно слышанное стихотворение об «истинном обличье толпы льстецов». Он не знал, как расценить слова Рыковой — это комплимент или упрёк?

Анна Львовна меж тем продолжала:

— Да, вы очень умелый льстец, раз заметили, что мне нравится, когда в стихах меня сравнивают с богиней. Значит, я — богиня изо льда? Неплохая метафора.

Только теперь Ржевский сообразил, что Рыкова приняла на свой счёт стихи, которые он сочинил для Хватовой. И похоже, что обеих дам эта поэзия заставила чуть-чуть оттаять.

Конечно, ситуацией следовало воспользоваться, так что поручик спросил прямо:

— Неужели, мадам, вы согласны подпортить свою репутацию?

Пожалуй, для таких вопросов было рановато, потому что дама сразу напряглась.

— Опять вы взялись за своё!

Ржевский, по-прежнему держа её под руку, положил ладонь поверх дамской ладони и сказал:

— Взялся, но пока не за своё. Вы мне ещё не принадлежите.

— Оставьте ваши каламбуры, — прошипела Рыкова. — Значит, вы лгали, когда говорили, что поняли суть моих стихов? Если б вы действительно видели, чем я пожертвовала ради русской литературы, то осознали бы, как жалки ваши потуги соблазнить меня.

«Даже импровизация не помогла, — подумал Ржевский, усадив Анну Львовну за один из столов и усевшись рядом. — Что же с ней делать?» И вдруг его осенила прямо-таки дьявольская догадка: «Вот же ответ! Прямо в стихах».

Конечно, в поэзии всегда много вымысла, но стихи Рыковой о том, как она ночью стонала от одиночества, были очень похожи на правду. И сатана Анне Львовне наверняка являлся. Являлся во сне! «Явился сатана и показал мне путь греховный», — так было сказано в первом четверостишии.

Правда, дальше говорилось, что Анна Львовна отвергла греховный путь, но Ржевский вдруг отчего-то уверился, что вот здесь как раз вымысел — ничего она не отвергала. И ангел к ней не прилетал. Анна Львовна выдумала ангела после того, как прочла стихотворение Пушкина «Пророк».

«А что если, — подумал Ржевский, — нарядиться сатаной и в ночи заявиться в спальню к Рыковой? Скажу, что это всё сон, а сны для того и существуют, чтобы удовлетворять тайные желания».

План показался поручику оригинальным и очень даже выполнимым. К тому же терять было совершенно нечего. «Если Рыкова уступит сатане, — решил Ржевский, — то после признаюсь ей во всём. А если не уступит, значит, уйду ни с чем».

Тем временем дамы за столом заметили, что поручик как-то слишком задумчив и даже не притронулся к своей чашке с чаем.

— О чём вы задумались? — спросила Голубева, сидевшая напротив.

— Да так, — ответил Ржевский, — осмысливаю стихотворение Анны Львовны.

Он хотел было расспросить Рыкову, как выглядел сатана, который ей являлся в ночи, однако спрашивать вряд ли следовало: «Если завести об этом разговор, то ночью, когда я явлюсь в спальню, Рыкова сразу обо всём догадается. А ведь тут важен эффект внезапности».

Но как нарядиться сатаной, если не знаешь, как он выглядел во снах Анны Львовны? Наверное, следовало обратиться к классике. Сатана и прочие демоны обычно изображались на стенах церквей в голом виде. Совершенно голом. И с рогами.

Ржевский не имел ничего против того, чтобы явиться в спальню голым. Но вот рога… «Нет, — решил он. — Я рогов никогда не носил и теперь не стану. Пусть жёны мужьям наставляют рога, а мне это украшение не к лицу».

Но если не надевать рогов, то как Анна Львовна должна была понять, что перед ней сатана, а не просто голый Ржевский? Поручик снова припомнил изображения на стенах церквей. Сатана и демоны обычно изображались серыми, будто золой обсыпанными.

Натереться золой не составляло труда, но дама вряд ли оценила бы, ведь во время объятий оказалась бы вымазанной. «Натру лицо, — решил поручик. — Этого хватит. Рыкова моё лицо видела, и его загримировать не помешает, а всё, что под мундиром, не видела, поэтому там гримировать ни к чему».

И всё-таки дама могла подумать, что перед ней не сатана, а просто голый мужчина с серым лицом. Ржевский снова напряг память: «Что там ещё у сатаны такого, из-за чего его сразу узнают? Хвост?» И тут он вспомнил про вилы.

Раздобыть вилы тоже не составляло труда. Пойди на рынок да купи. «Если у меня в руках будут вилы, то Рыкова просто обязана догадаться, что перед ней сатана», — сказал себе поручик.

Он обдумывал всё это не так уж долго, но дамы за столом успели встревожиться, и даже Рыкова почувствовала неладное:

— Александр Аполлонович, вы слишком молчаливы, — сказала она. — В чём дело?

— Причина вам известна, мадам, — ответил поручик.

— Мне известно только то, — невозмутимо возразила Анна Львовна, — что вы произвели прекрасное впечатление на наш клуб. А сейчас сами всё портите. Если вы так будете себя вести, — она шутливо погрозила пальцем, — то в другой раз я вас не приглашу.

— Если так, то готов немедленно исправиться, — сказал Ржевский, наконец взявшись за чашку с чаем.

— Расскажите нам о Пушкине, — попросила Пышкина, сидевшая за соседним столом спиной к поручику. Когда дама обернулась, чтобы произнести просьбу, Ржевский почувствовал, как от её взволнованного дыхания у него шевельнулись волосы на голове.

— Охотно, дамы. А что вы хотите знать?

— Что Пушкин любит больше всего? — спросила Пышкина.

— Женское общество, выпить и поесть, — ответил Ржевский.

Пышкина опять вздохнула:

— Но я думала, что больше всего он любит поэзию.

— А! Ну и это тоже! — спохватился поручик. — Куда ж без неё.

За тем же столом, что и Пышкина, сидела молодая дама, «внесшая большой вклад в развитие русской поэзии». Хитро прищурившись, эта особа спросила:

— А что Пушкин больше всего любит пить?

— Пунш, — ответил поручик. — А ещё — игривое… простите… игристое вино.

— А я слышала, что чай.

— Мадам, Пушкин при мне чай почти не пьёт, — признался Ржевский.

— Может, вы плохо на Пушкина влияете?

Поручик, не желая спорить, пожал плечами.

— А есть у Пушкина любимое блюдо? — продолжала спрашивать дама, «внесшая большой вклад».

— Всё подряд ест. Но особенно уважает рассольник. От похмелья хорошо.

— А я слышала, что Пушкину