Поручик Ржевский и дамы-поэтессы - Иван Гамаюнов

запомнил почти никого из представленных ему участниц клуба. Попробуйте запомнить тридцать фамилий сразу! Да ещё с именами и отчествами! Оставалось надеяться, что забывчивость не обернётся конфузом.

Меж тем прошло совсем мало времени, и на разлинованном листе выстроился столбик из галочек — по одной напротив каждой фамилии. Голубева устремила на Ржевского вопросительный взгляд, Анна Львовна посмотрела так же, но поручик не понял, что от него хотят, поэтому Голубева тихо подсказала:

— Похвалите как-нибудь стихи. Вам пустяк, а нам приятно.

Поручик замялся:

— Это… это… поучительно. Почти как басни Крылова. И мораль легко вывести. — Он неожиданно заговорил в рифму:

Мораль сей басни такова:

Будь там девица иль вдова,

Ты к ней не лезь — сперва спроси.

Без спросу — Боже, упаси!

Не принуждай ты дам, мой друг.

Зачем им превращаться в сук?

Кажется, получилось двусмысленно, но все дамы были из приличного общества, так что двусмысленности не заметили. Даже Рыкова.

Голубева одобрительно шепнула:

— Оригинальный комплимент. Про Крылова здесь ещё никто не говорил, — и торжественно поставила галочку в самом низу листа — напротив фамилии, которую только что добавила.

Анна Львовна на правах председательницы клуба резюмировала:

— Присоединяюсь к общему мнению. Очень достойные стихи, — а затем объявила выступление следующей дамы — «давней участницы клуба, внесшей большой вклад в развитие русской поэзии».

Прозвучала фамилия, и из середины первого ряда поднялась особа, которая была заметно младше Рыковой. И даже младше Хватовой! Ржевский, глядя на эту совсем молодую даму, невольно задумался, когда она успела внести большой вклад в развитие поэзии. А впрочем, поручик не был педантом, поэтому принял на веру сказанное на счёт вклада.

Молодая дама встала возле кресла председательницы, оглянулась на неё, удостоилась одобрительного кивка, а затем состроила очень серьёзную мину и начала:

Ушла неопытная юность,

Настала зрелости пора.

Я осознала жизни трудность

И слабость своего пера.

Я осознала безразличье

Глупцов к таланта глубине.

И в истинном своём обличье

Толпа льстецов предстала мне…

Ржевский не очень понял, о чём эти стихи. Одно было несомненно — на хромой козе к этой даме не подъедешь. Такая поэтесса даже похвалу примет не всякую. Скажешь просто, что стихи понравились, а тебя в ответ назовут глупцом и льстецом — дескать, не так похвалил, без глубины.

Кажется, все понимали, что эта поэтесса, «внесшая большой вклад в развитие русской поэзии», весьма разборчива, и хвалили её не так кратко, как предыдущую.

После аплодисментов из зала начали раздаваться голоса:

— Прекрасно и очень актуально. Я сама испытывала подобные чувства, — послышалось из второго ряда.

— Напевно и выразительно, — послышалось из первого. — А точность рифм! А выдержанность ритма! Музыка! Просто музыка! Не удивлюсь, если со временем эти стихи станут основой для романса.

— Виртуозное владение словом, — послышалось, кажется, из третьего ряда. — Все слова на своих местах. Ни одно не хочется заменить и переставить. Идеально! Просто идеально!

В тетради у госпожи Голубевой стал вырисовываться второй столбик галочек, а Ржевский, теперь уже отлично понимая, чего хотят дамы, с напряжением ждал, когда столбик окончательно оформится.

Голубева, поставив последнюю галочку, вопросительно посмотрела на поручика. Так же вопросительно смотрела Рыкова и остальные поэтессы.

Ржевский помялся. Произнести то же, что в прошлый раз, было нельзя. Не подходило по теме.

— Это… это… — Он наконец собрался с мыслями. — Поэзия высшего полёта. Бывает, что от поэзии веет провинциальностью, но здесь… веет северной столицей. Петербургом веет. Вы, случаем, в петербургских журналах не печатаетесь?

— Печатаюсь, — ответила дама, «внесшая большой вклад в развитие русской поэзии». — Вы очень проницательны.

Ржевский мысленно выдохнул. Значит, ни глупцом, ни льстецом его не назовут.

Голубева одобрительно шепнула:

— Очень точный комплимент, — и торжественно поставила вторую галочку в самом низу листа — напротив фамилии поручика.

* * *

Третьей выступала сама Анна Львовна Рыкова со стихотворением, которое на днях читала в гостях у Мещерских. В клубе эти стихи ещё никто не слышал, но председательницу заранее наградили овациями.

Вдохновенно закрыв глаза, дама декламировала:

В ночи стонала я одна

От безотрадности духовной.

На стон явился сатана

И указал мне путь греховный.

Ржевский хорошо помнил это с прошлого раза, так что мог позволить себе не слушать, а украдкой наблюдать за слушательницами. Вон Подвывалова из второго ряда смотрит на Рыкову с подобострастием, ловит каждое слово. А вон Хватова, тоже сидящая во втором ряду, поглядывает на Подвывалову. Очевидно, раздумывает, когда можно будет помириться.

Ржевский на мгновение встретился взглядом с Хватовой и подмигнул ей, но та в ответ сделала такое лицо, что поручик даже на большом расстоянии чувствовал волны холода, исходящие от неё.

Честно говоря, он позабыл всё, о чём напоминала богиня Фортуна совсем недавно: если услышал «нет», оставь даму в покое. Ржевский не мог и не хотел этого сделать!

«Богиня изо льда», — подумал он, но не про Фортуну, а про Адель Хватову. И в голове поручика сами собой стали складываться стихи, ему совсем не свойственные — без всяких каламбуров и солёных шуток. Ржевский поначалу удивился. А впрочем, когда три недели не получается ни с кем закрутить роман, ещё и не такое учудишь.

Меж тем Анна Львовна закончила декламацию, произнеся:

Моя поэзия пошла

На путь служения Отчизне.

Зала взорвалась аплодисментами. Громче всех аплодировала Подвывалова и повторяла:

— Браво! Браво!

Затем послышались другие мнения.

— Прекрасно и очень актуально. Я сама испытывала подобные чувства, но не знала как их выразить. Вы сделали это за меня, — послышалось из второго ряда.

— Напевно и выразительно, — послышалось из первого. — А точность рифм! А выдержанность ритма! Музыка! Просто музыка! Особенно в вашем исполнении. Звук вашего голоса делает это стихотворение песней. Песней о самопожертвовании ради искусства.

— Виртуозное владение словом, — послышалось, кажется, из третьего ряда. — Все слова на своих местах. Ни одно не хочется заменить и переставить. Но что я говорю! Исправлять вас? Нет! Я могу лишь учиться у вас, но никак не давать советы.

В тетрадке у Голубевой формировался третий столбик из галочек, а Ржевский, глядя на