Поручик Ржевский и дамы-поэтессы - Иван Гамаюнов

— Александр Аполлонович, — произнесла женщина, — если вы хотели меня видеть, то могли бы придумать другой способ.

— А зачем, Адель Эмильевна? — возразил поручик, выбравшись из экипажа и подойдя к ней. — Вчера ведь отлично всё сложилось. Вот я и подумал, что слуга отнесёт мою карточку вашей свекрови, а вы об этом услышите и сразу поймёте, что я вас на улице жду.

Адель Хватова вздохнула и с тревогой в голосе спросила:

— Надеюсь, вы не намерены завтра проделать то же самое?

— Всё зависит от вас, — ответил Ржевский. — Надеюсь, вы уже помирились с Подвываловой? Выведали у неё, зачем ей черновики Пушкина?

— Как я могла это сделать? — удивилась Хватова. — Мы с вами условились об этом всего несколько часов назад.

— Вот именно, — сказал поручик. — Уже полдня прошло. За это время можно многое успеть.

— Во-первых, — принялась оправдываться дама, — если бы я сразу после ссоры предложила Подвываловой помириться, это было бы подозрительно. А во-вторых, я всю вторую половину дня не могла отлучиться из дома. Свекровь учила меня печь пироги.

— Ох, женщины, — с укоризной произнёс Ржевский. — Судьба русской литературы висит на волоске, а вы пироги печёте.

Хватова, конечно, поняла, что речь о судьбе Пушкина.

— Намекаете, что за эти несколько часов вы сделали для русской литературы больше, чем я?

— Представьте себе: сделал. Я уговорил госпожу Рыкову пустить меня в ваш клуб. Завтра приду на заседание.

— Зачем? — снова удивилась Хватова.

— Долго объяснять, — ответил поручик. — Лучше расскажите-ка мне быстро всё, что знаете про ваш клуб.

— Хорошо.

Ржевский предложил сесть в коляску, ведь этот быстрый разговор мог затянуться, а в ногах правды нет. Дама согласилась, поручик устроился рядом, и она заговорила:

— Поэтический клуб нашего города был основан в тысяча восемьсот…

— Я не об этом спрашиваю, — перебил Ржевский.

— А о чём?

— Вы мне положение дел внутри обрисуйте. Что там и как? Хотелось бы знать про все течения и подводные камни.

— Течения? В основном у нас представлено романтическое течение. Однако некоторые поэтессы нашего клуба твёрдо стоят на позициях классицизма.

— Я не об этом! — опять перебил Ржевский.

— Не понимаю, что вы от меня хотите, — призналась Хватова.

— М-да, вы — не мастерица плести интриги, — подытожил поручик. — Я хотел, чтобы вы мне рассказали, кто там с кем особо дружен или тайно враждует. Может, есть негласные правила? Всё в таком духе.

— А! Вот вы о чём, — протянула Хватова. — Не беспокойтесь. У нас очень дружный клуб.

— И что это значит?

— Это значит, что все относятся друг к другу доброжелательно. Даже если кто-то на собрании клуба прочтёт неудачные стихи, то получает похвалу. Пусть небольшую, но получает. При желании всегда можно найти в стихе что-то хорошее, поэтому все мы стараемся найти, подбодрить, поддержать.

— Значит, у вас все друг друга хвалят?

— Почти всегда.

— А когда не хвалят?

— Бывает, что кто-то кого-то не хвалит по личным причинам. Но здесь надо быть осторожнее. Не похвалишь чужие стихи один раз, другой, третий, а после обнаружишь, что теперь уже твои стихи остались без внимания.

Ржевский почесал в затылке.

— Но вы сказали, что у вас дружный клуб.

— Конечно, — кивнула Хватова. — Поэтому никогда не случается, чтобы кто-то кого-то не похвалил больше двух раз подряд. У нас даже есть дама, которая считает своим долгом хранить мир в клубе. Госпожа Голубева. Она — секретарь нашего клуба и умудряется вести учёт, кто кого забыл похвалить. Если кто-то кого-то не похвалит два раза, она предупреждает всех причастных лиц, в том числе госпожу Рыкову, что мир в клубе под угрозой.

— Ничего себе цензура! — Поручик аж присвистнул.

— Это не цензура, — возразила собеседница. — Это для общего блага. Ведь отсутствие похвалы редко бывает по умыслу. Чаще всего причина — личные неприятности. Из-за них возникает рассеянность. Поэтому госпожа Рыкова с пониманием относится к таким вещам. Она помогла в устройстве личных дел многим дамам из клуба.

— Выходит, почти все дамы-поэтессы ей чем-то обязаны?

— Наверное. Но разве это плохо?

— А вы? — спросил Ржевский. — Вы чем-то обязаны госпоже Рыковой?

— Она приняла меня в клуб.

— А ведь он только для дворянского сословия, да?

— Да, — ответила Хватова. — Меня могли не принять, ведь я дворянка только по мужу, не по рождению. Однако госпожа Рыкова оказалась снисходительна.

— А есть дамы, которых госпожа Рыкова отличает особо? Или перед ней все равны?

— Обычно это зависит от того, как долго дама состоит в клубе. Чем дольше состоит, тем теснее дружба с госпожой Рыковой.

— А Подвывалова давно состоит в клубе?

— Не очень. На год дольше, чем я.

— Значит, к Рыковой она не слишком приближена?

— Полагаю, что не слишком.

— Это хорошо, — сказал Ржевский.

Меж тем его собеседница заторопилась домой.

— Мы с вами уже около четверти часа разговариваем. Меня могут хватиться.

— Ладно, идите, — согласился поручик и добавил полушутя: — Не будем испытывать терпение вашего Панкрата.

Однако Хватова этот тон не поддержала и ответила серьёзно:

— Панкрат Терентьевич наелся пирогов и спит в кресле. Меня может хватиться свекровь.

Опасения оказались не напрасны. Стоило Хватовой выпорхнуть из коляски и приоткрыть входную дверь дома, как послышался старческий голос:

— Аделюшка, это ты? Куда пропала-то?

— На крыльце стояла. Дышала свежим воздухом, — ответила Хватова. — Душно что-то.

Глава шестая,

в которой герой ухаживает сразу за тремя дамами и почти не подвергается критике

С тех пор, как Анна Львовна Рыкова возглавила тверской поэтический клуб, все собрания проходили у неё дома, а жила она хоть и не в центре города, но в приличном месте — в Затверецкой части.

Эта часть, отделённая от центра рекой Волгой, выглядела весьма благообразно — особенно издали. Если встать на набережной возле губернаторского дворца и взглянуть на Затверечье, расположенное на другом берегу, взору открывался монастырь и три приходские церкви, стоявшие вдоль Волги.

В ноябре,