Поручик Ржевский и дамы-поэтессы - Иван Гамаюнов

— Мы состоим в этом клубе, — пискнула Мышкина.

— Но как, если вы не проживаете в Твери? — спросил поручик. — Я полагал, что клуб только для тверских дам.

Пышкина охотно пояснила:

— Я — глава отделения в городе Старицы.

— А я — секретарь старицкого отделения, — пискнула Мышкина.

— О! — воскликнул Ржевский. — Не знал, что у тверского клуба есть отделения в других городах. И сколько дам состоит в старицком отделении?

— Пока — две. — Пышкина опять шумно вздохнула.

Анна Львовна нахмурилась, давая понять, что вопрос был неуместен, а чтобы Ржевский точно это понял, сказала:

— Александр Аполлонович, разве вы не знаете, что русская литература сейчас в упадке? Лишь избранные подвижники поддерживают её. Поэтому интересоваться, сколько лиц состоит в литературном клубе, так же неприлично, как спрашивать, сколько даме лет.

— А я полагал, что наша литература — в золотом веке, — начал оправдываться поручик.

Рыкова закатила глаза.

— Ну, может быть, в столицах — золотой век. А в нашей глуши всё иначе.

Меж тем одна за другой вошли ещё несколько дам — в том числе Хватова, как всегда облачённая в серое.

Поскольку клуб давно сделался женским, дамы-поэтессы удивились появлению мужчины на заседании, но приняли это с радостью — тепло и открыто заулыбались. Лишь Хватова, для которой всё происходящее не стало сюрпризом, улыбнулась холодно. Могла бы и вовсе не улыбаться, однако такое поведение слишком выделило бы её из толпы.

Анна Львовна представила поручика:

— Прошу знакомиться. Александр Аполлонович Ржевский. Сегодняшний гость нашего клуба. Друг Пушкина.

— О! — хором воскликнули дамы, а одна из них спросила: — Тоже поэт?

— Временами, — ответил поручик. — Когда есть вдохновляющее окружение. — Он с лучезарным оскалом оглядел всех поэтесс.

Затем Анна Львовна представила их Ржевскому, а тот напряжённо слушал фамилии, чтобы не пропустить, когда назовут Подвывалову — ту жестокую даму, которая не желала отдавать черновики Пушкина. Но, увы, её фамилия не прозвучала.

* * *

Стрелки на больших напольных часах в комнате показывали без двух минут полдень, а почти все стулья, предназначенные для участниц заседания, оказались заняты.

Ржевский успел отчаяться и даже воззвать к Фортуне: «Неужели Подвывалова не явится сегодня на заседание?», однако, как уже бывало, именно в этот момент Фортуна явила себя. Точнее, явила Подвывалову.

В широкие двери вошла миниатюрная блондинка с нежным личиком, которая, не замечая поручика, сразу кинулась к Рыковой:

— Простите, Анна Львовна. Я чуть не опоздала.

Рыкова представила ей Ржевского, сообщив, что тот — друг Пушкина, однако блондинка в отличие от других дам-поэтесс не обрадовалась, а посмотрела с тревогой.

— Мария Сергеевна Подвывалова, — произнесла Анна Львовна, и тогда поручик понял, почему блондинка встревожилась. Подвывалова, не желая возвращать черновики, стала Пушкину врагом, поэтому друг Пушкина мог быть ей опасен.

Ржевский также вспомнил, что собирался ради возвращения черновиков соблазнить если не Рыкову, то Подвывалову. Однако даму, которая смотрит на тебя с тревогой и недоверием, не соблазнишь. «А будет жаль, если не удастся, — думал поручик. — Эдакое нежное личико, и фигурка складная».

Чтобы исправить впечатление о себе, он решил польстить:

— Мария… Сергеевна, позвольте заметить, что вы просто украшение этого клуба. Как будто сама муза Эрато к нам пожаловала.

Подвывалова осталась равнодушна.

— А вы стихи про то самое, на что Эрато вдохновляет, пишете? — продолжал льстить Ржевский. — Я бы почитал.

Рыкова снова нахмурилась, показывая, что поручик ведёт себя неприлично, а ведь она предупреждала.

Соблазнение Подвываловой пришлось отложить до более удобного момента, тем более что настало время начинать заседание.

Ржевского усадили на почётное место в первом ряду с правого краю, а Рыкова сидя перед всем собранием на своём «троне», объявила, что сейчас выступит «подающая надежды» поэтесса.

Далее прозвучала фамилия, и откуда-то из третьего ряда выбралась бесцветная особа средних лет. Злые языки говорят, что в таком возрасте следует не подавать надежды, а уже чего-то добиться, но Ржевский не был злым и просто приготовился слушать.

«Подающая надежды» дама оглянулась на Анну Львовну, дождалась от неё одобрительного кивка, глубоко вздохнула и начала декламировать высоким, звенящим, девичьим голосом. Особенно выделялись слова: «надежды», «одежды», «срывает», «убегает», «хороша», «дыша».

Поручик уже успел решить, что дальше будет в том же духе, когда высокий звенящий голос произнёс:

И сучья красота надела, в листья облеклась.

И обратилась в дерево, а Фебу не сдалась.

Поручик не сразу понял, что же надела на себя «сучья красота», но в итоге сообразил: речь об обрубках ветвей, а не о чём-то неприличном. Стихи были пересказом истории о боге Фебе, то есть Аполлоне, который преследовал нимфу Дафну, но потерпел неудачу. Как только бог настиг нимфу и приготовился овладеть ею, она превратилась в лавровое дерево — обросла ветвями, сучьями и листьями.

«Чуть с толку меня не сбила эта поэзия», — недовольно подумал Ржевский, но сама история об Аполлоне ему всегда нравилась и казалась поучительной. Она учила мужчин, и особенно гусарскую братию, что в постельных делах любое принуждение превращает даму в дерево, а точнее — в бревно.

Бог Аполлон из той истории никаких выводов не извлёк, но поручику сейчас будто сама богиня Фортуна напомнила, чтобы он не совершал ошибку в отношении Анны Львовны Рыковой или других дам клуба. Не следовало форсировать события.

«Рыкова намекала или нет?» — в очередной раз спрашивал себя Ржевский, даже не заметив, как все начали аплодировать «подающей надежды» поэтессе.

Седоватая дама, сидевшая слева от поручика, тихо шепнула:

— Аплодируйте. Вам пустяк, а нам приятно.

Он последовал совету, а между тем все участницы клуба одна за другой начали выражать мнение по поводу услышанных стихов.

Это мнение формулировалось очень кратко, но «подающая надежды» поэтесса все отклики принимала с радостью, кивая и чуть краснея от смущения.

— Прекрасно, — послышалось из второго ряда.

— Напевно и выразительно, — послышалось из первого.

— Виртуозное владение словом, — послышалось, кажется, из третьего.

Ржевский не смог бы определить, кому принадлежат мнения, но седоватая дама, сидевшая рядом с ним, всё замечала. Она, достав откуда-то тетрадь, разлинованную наподобие амбарной книги, ставила карандашом галочки там и сям напротив чьих-то фамилий.

«А! — догадался Ржевский. — Это же та самая Голубева — местная хранительница мира». Конечно, Анна Львовна представила её поручику совсем недавно, но он не