Поручик Ржевский и дамы-поэтессы - Иван Гамаюнов

Когда все дамы высказались, поручик был полностью готов, и начал без всяких пауз:

— Должен признаться, дамы, что на днях я уже имел удовольствие слушать эти стихи. Но только теперь мне открылась вся глубина смыслов.

— И что же вам открылось? — спросила Рыкова. Кажется, она говорила чуть насмешливо, ведь ничего особенного от поручика не ждала. И именно поэтому Ржевский собрался поразить её!

— Мне открылась глубина страданий возвышенной души. Женской души, которая готова отдаться… то есть отдать всю себя на благо Отчизны, — сказал поручик.

Кажется, эффект не был достигнут, но ещё оставался шанс.

— Я сам не раз готовился жертвовать собой ради Отчизны, — продолжал Ржевский. — Но то на войне, а у вас другой фронт, Анна Львовна. И ваше оружие — художественное слово. Я бы даже сказал художен… — Поручик особо выделил букву «н». — Да, художен… ственное.

Анна Львовна слушала внимательно, но было не очень понятно, оценила ли она каламбур.

— Короче говоря, — решил подытожить Ржевский, — вы на своём поэтическом фронте сделали для Отчизны не меньше, чем многие мужчины — на действительной военной службе. Но только теперь я понял, сколько вам пришлось принести в жертву ради этого. И потому от меня вам низкий поклон.

Поручик встал и поклонился Рыковой, а та непроизвольно ответила кивком. Остальные дамы приняли это за сигнал. Зала снова взорвалась аплодисментами, но Анна Львовна, кажется, не оценила витиеватый комплимент. Может, он оказался слишком витиеватым? «Даже не улыбнулась», — с досадой думал Ржевский, а ведь он рассчитывал на большее.

Меж тем председательница поэтического клуба, снова устроившись в своём кресле-троне, вдруг произнесла:

— А теперь стихи прочтёт наш гость. Идите сюда, Александр Аполлонович.

Ржевского это предложение застало врасплох:

— Что? Я? Читать стихи?

— Ну да, — ответила Анна Львовна и объявила присутствующим дамам. — Александр Аполлонович прочтёт нам патриотические стихи об Отечественной войне. И на всякий случай замечу, что слова «зад» в этих стихах нет.

Ржевский встал возле кресла Рыковой и оглянулся на неё, ожидая ободряющего кивка, но стоило даме кивнуть, как поручику пришла в голову отличная идея: «Нужна импровизация! Импровизации мне всегда удавались».

— Нет, — сказал он.

— Что «нет»? — нахмурилась Анна Львовна. — Не будете читать стихи?

— Буду, но не эти, — сказал Ржевский. — У меня тут экспромт наружу просится, поэтому если вы не против…

Рыкова посмотрела угрожающе. В её лице ясно читалось: «Если что-то неприличное, я вам не прощу!» Однако она зря беспокоилась. Ржевский в этот раз делал ставку совсем на другое. Он решил читать «неожиданно приличные» стихи, которые начал сочинять менее четверти часа назад.

Поручик даже не успел придумать финал, но это казалось несущественным. Он посмотрел на Хватову и уже не сводил с неё взгляда, ведь волны холода, исходящие от неё, странным образом вдохновляли и давали уверенность, что последнее четверостишие появится в голове само собой.

«Импровизация мне поможет», — решил Ржевский и с чувством произнёс:

Она сказала «Никогда».

А я по-прежнему надеюсь.

Надеждой этой я согреюсь

Вблизи богини изо льда.

— Стойте! — вдруг воскликнула Пышкина, сидевшая в среднем ряду с левого краю. Она колыхнулась всем своим необъятным телом, вскакивая с места.

Ржевский вопросительно на неё уставился, а та, прихватив с собой стул, метнулась к фортепиано. Она быстро уселась, откинула крышку и принялась наигрывать что-то плавное и лирическое.

— Под музыку будет ещё лучше, — пояснила Пышкина. — Продолжайте.

Поручик, снова найдя глазами Хватову, продолжал:

Она сказала: 'Вы — мужлан.

У вас ужасные манеры'.

Но я не оставляю веры,

Что буду в дом богини зван.

Она сказала: 'Не люблю.

Хочу принадлежать другому'.

А я подобен стал глухому.

Не слышу «нет», любить молю.

Хватова как будто потеплела, выражение лица сделалось мягче, а поза стала более расслабленной, поэтому идея для финала явилась поручику сама собой:

Она сказала: «Никогда».

А я навечно к ней приклеюсь.

Я сердце растопить надеюсь

Моей богини изо льда.

Музыка стихла почти в тот же миг, как прозвучало последнее слово. Зала взорвалась аплодисментами. Хватова хлопала тоже, снисходительно улыбаясь и будто говоря: «А вы не такой приземлённый, как мне казалось».

Звучали похвалы, но Ржевский запомнил только некоторые.

— Возвышенно, — сказала Хватова.

— Лирично, — сказала Подвывалова.

Поручик начал раскланиваться, когда услышал почти у самого уха голос Рыковой, которая успела подняться с кресла и теперь тихо резюмировала:

— Александр Аполлонович, это же совсем другое дело. Если б вы прочли мне эти стихи вчера, у Мещерских, я допустила бы вас на заседание клуба без всяких сомнений.

— Вчера эти стихи ещё не были сочинены, мадам.

Рыкова повернулась к собранию и громко произнесла:

— Присоединяюсь к общему мнению. Сегодня Александр Аполлонович Ржевский показался нам с новой, неожиданной стороны. И мы желали бы видеть эту сторону почаще.

— Снова пригласите меня на заседание клуба? — спросил поручик.

— Посмотрим, — лукаво ответила Анна Львовна и обратилась к собранию: — А теперь прошу всех пить чай. Как всегда у нас эклеры, слойки с земляникой, профитроли, вафли, бисквиты, тарталетки с яблочным джемом, пастила и прочее. Мы это заслужили.

* * *

Судя по всему, дамы любили лакомиться сладостями не меньше, чем сочинять и слушать стихи, поэтому дружно встали со стульев и густой толпой потекли вон из залы в сторону лестницы. Привычным маршрутом они прошли по галерее, опоясывавшей переднюю на уровне второго этажа, и просочились в двери другой залы, расположенной напротив той, где только что закончилось заседание.

Там всех ожидали круглые столы, накрытые к чаю. Столов было столько, чтобы тридцать с лишним дам могли свободно усесться. И, конечно же, на каждом столе в изобилии находились все перечисленные Анной Львовной сладости.

Ржевский, как единственный кавалер в этом собрании, шёл последним под руку с Рыковой. Входя в двери залы для чаепитий, он увидел, что Хватова, взяв Подвывалову за локоть, что-то горячо ей шепчет, смущаясь и краснея.

Подвывалова слушала благосклонно. Это позволяло надеяться, что примирение двух подруг состоится, то есть станет возможно узнать, для чего Подвываловой бумаги Пушкина.