Операция «Дракула» - Александр Григорьевич Домовец

Уклонившись от удара, я взял руку с молотком на приём. На хороший болевой приём. Вскрикнув, Богдан выронил инструмент и скрючился в три погибели. Но даже в таком положении сильный, ловкий парень был опасен. Поэтому я без колебаний, что называется, воткнул его головой в стол – от души. Пока ошеломлённый радист приходил в себя, мы со Звонковым связали его по рукам и ногам, используя подручные средства.

Бросили на пол, как мешок с картошкой. Сами сели на кровать. Уставились друг на друга, переводя дыхание.

– Да у тебя тут, похоже, психическая эпидемия, – сказал красный, как помидор, Звонков.

– Хуже, Дима, намного хуже, – машинально ответил я, глядя на Богдана с тоской.

Радист ворочался на полу и мычал что-то угрожающее.

Звонков неожиданно хлопнул себя по лбу.

– Слушай, кругом засада! – воскликнул он. – Твою рацию разбил, мою грохнул, а других нет. Как будешь со своим Звягиным отход согласовывать?

– Никак, – отрезал я. – Ситуация чрезвычайная, отойдём без согласования. Потом доеду до твоего Рыбочкина и переговорю от него.

– Дело…

Я поднялся.

– Покарауль тут минут пять, мне надо с человеком перемолвиться, – сказал я Звонкову. Тот кивнул.

Выйдя в коридор, я зашёл к Нестерову. Веселина была там и терпеливо, прямо-таки с материнской заботой слушала бессвязную односложную речь профессора, сидевшего рядом. Насколько я понял, тот рассказывал, как подружился со славным парнем Фридрихом, как весело с ним играть и нельзя ли позвать немца в гости.

– Ничего интересного не говорил? – спросил я тихо.

– Ничего, – так же тихо ответила Веселина. – Какая каша на ужин была вкусная, какой Фридрих хороший… Одно и то же, по кругу.

Показалось мне вдруг, что колдовские синие глаза поблёкли, и взгляд их уже не сияет, как ещё три дня назад, и в груди затаился тоскливый страх… Замок, будь он проклят.

Я сел рядом, погладил Нестерова по плечу (тот приветливо оскалился) и сказал:

– Через полчаса уходим из замка. Собирайся и его собери.

– Ай, неужто Звягин разрешил? – спросила девушка, широко открыв глаза.

– Ничего он не разрешил…

Я коротко объяснил ей ситуацию.

– Ждать больше нельзя, поэтому уходим отсюда на мой страх и риск, – закончил я, поднимаясь.

– Уходим – хорошо, – поддержал Нестеров, широко улыбнувшись. – Гулять – хорошо.

В коридоре я чуть не столкнулся с одним из бойцов Звонкова. Парень запыхался и вообще выглядел заполошно.

– Товарищ капитан, вы моего начальника не видели? – спросил он.

– Видел. А что случилось?

– Чепэ у нас, – выпалил боец. – Какая-то вражина рацию вдребезги разнесла, представляете? В палатку прокралась и разнесла. Вот, доложить бегу.

– Да он уже знает, – произнёс я со вздохом. И чуть не добавил, что новость получена из самых что ни на есть первых рук.

3.

Сказать, что Ермаков выглядел мрачнее тучи, – ничего не сказать. Угрюмо посмотрев на разбитую рацию и связанного, мычащего Богдана, старшина в ответ на моё распоряжение убрать безумца неожиданно заявил:

– А я санитаром в дурку служить не нанимался.

Я сначала даже не понял смысл его реплики.

– Ты что, Степаныч? – спросил в недоумении.

– А то… То Орлова в психушку отправляй, то Богдана… А два часа назад шестерых в морг повезли… Хреновые дела у тебя творятся, командир. – Нехорошо посмотрел исподлобья. – А ведь я… мы тебя предупреждали.

– Ты как с начальником разговариваешь?! – взвился я.

– Нормально разговариваю. – Ермаков сунул руки в карманы. – А Богданом я заниматься не буду. Пусть Огурцов занимается или Гончаренко. Они сейчас не в наряде. – Прищурился зло. – А то и сами разберётесь – вас тут двое…

Ну что ж… На войне как на войне. Рассвирепев, я неторопливо достал из кобуры пистолет и снял предохранитель. Совершенно обалдевший Звонков наблюдал сцену, затаив дыхание.

– Как стоите, старшина Ермаков? А ну, стать смирно! – скомандовал я, не повышая голоса, хотя внутри всё кипело.

Покосившись на пистолет, Ермаков нехотя вынул руки из карманов и принял вышеуказанную позу.

– Вот так. А теперь слушайте внимательно, товарищ старшина. – Выдержал паузу, уговаривая себя сдерживаться. – Неподчинение командиру в боевой обстановке есть форма бунта или мятежа и карается трибуналом вплоть до расстрела. Ясно? Или считаете, что обстановка у нас не боевая?

– Да ты чего меня… Вы чего меня трибуналом пугаете? – возмутился было Ермаков.

– Молчать! – рявкнул я. – Прикажу раком до Брашова пятиться, – встанешь раком и будешь пятиться. А если откажешься, пристрелю собственной рукой. Устав такое право мне даёт. И попробуй ещё хоть раз мне слово сказать поперёк! – добавил я, повысив голос. – Не понимаешь по-хорошему, будет по-плохому.

Я демонстративно передёрнул затвор. Ермаков стал бледнее тумана.

– Товарищ капитан! Вы мне пистолетом не угрожайте, – возмутился он на остатках самолюбия. – У меня орден, медали, три ранения… Я вам не пацан какой, постарше вас буду. И вообще…

– Молчать, я сказал! Не пацан он… Пацана я бы уже в кровь избил. А орден, если что, не пропадёт, – лично вдове передам на память… (Ермаков дико взглянул.) Теперь слушайте внимательно, потому что повторять не буду. Первое. Сейчас нахо́дите двух бойцов. Они возьмут Богдана, выведут во двор и будут его сопровождать, пока не решим, что с ним делать. Уяснили?

– Так точно.

– Очень хорошо. На глазах исправляетесь… И второе. Объявите личному составу тридцатиминутную готовность. Через полчаса мы организованно выйдем из замка.

Судя по радости, с которой Ермаков уставился на меня, он мгновенно приободрился и, может быть, даже всё простил.

– Правда, что ли? – спросил на всякий случай.

– Могу твоим здоровьем поклясться, – огрызнулся я, пряча пистолет. – Эх, Степаныч, Степаныч… Иди, выполняй.

Когда дверь за старшиной закрылась, Звонков произнёс уважительно:

– Жёстко ты его на место поставил.

– А куда деваться? – сказал я, отмахнувшись. – Надо же было как-то в сознание привести. Между прочим, старшина у меня дай бог каждому, – надёжа и опора… Просто у людей уже мозги кипят и нервы сдали к чёртовой матери.

Звонков ушёл командовать своими бойцами, а я, дождавшись старшину с Гончаренко и Огурцовым, которые с порога принялись охать над Богданом, удалился к себе. Стал собираться. Побросал в вещмешок всякие мелочи – бритвенные принадлежности, папиросы, томик любимого Гоголя, с которым не расставался… Вот тоже – Дракула, Дракула. А у нас Вий. И это не говоря уже о панночке. И ещё неизвестно, чья нечисть самая ядрёная. Вот бы их на ринге стравить…

Усмехнувшись, я встал с вещмешком в руках и… снова сел. Что-то было не так.

Неожиданно отказали ноги. Внезапная слабость сковала всё тело. Да что происходит? День трудный, ужасный, и устал я, как собака, но не настолько же, чтобы падать на кровать… В