Миссия в Неаполе - Иван Иванович Любенко

— Именно! — подтвердил Ардашев. — Мастер и Убийца — это два разных человека с разными мотивами. Первый — искусный вор. Его преступление — кража. Второй — хладнокровный убийца, чьи преступления — отнятая жизнь и тоже воровство. И Убийца, забрав фальшивку, даже не догадывается, что его «трофей» не стоит и тысячной части того, на что он рассчитывал.

Голоса смолкли. Червелло обошёл стол, взял в руки крест и поднёс его к свету, словно пытаясь разглядеть в нём не золото, а всю глубину своего заблуждения.

— Значит, русский купец… он действительно мог быть ни при чём?

— Чаплыгин пришёл покупать оригинал, — подытожил Ардашев. — Но к моменту его последнего визита, когда произошла ссора, оригинала в тайнике, скорее всего, уже не было. Он торговался за подделку, сам того не зная. Его «вина» лишь в том, что он обронил таблетницу.

Червелло опустил крест на стол.

— Но что же нам это даёт? — в его голосе звучало отчаяние. — Мы вернулись к началу!

— Напротив, — возразил Ардашев. — Теперь нам не обязательно сразу искать Убийцу. Сначала нам нужно найти Мастера. Он — наш единственный свидетель. Только ему известно, когда была совершена подмена. Другими словами, сейчас в Неаполе есть два человека: один, владеющий подлинником, и второй — Убийца, считающий, что подлинник за гобеленом.

Червелло достал носовой платок и, вытерев потный лоб, сказал:

— Хорошо, я поеду к ювелиру и допрошу его. Проверю вашу гипотезу. А потом… потом зайдите ко мне. Надо поговорить. У меня к вам есть вопросы. — Он осторожно завернул крест в ту же ткань и, глядя на вдову, проронил: — Это улика. Считайте её изъятой.

Сыщик, стуча каблуками, направился к выходу. Его сгорбленная спина и походка выдавали всю гамму чувств: от ярости до унижения.

Вдова и секретарь провожали полицейского удивлёнными взглядами, не в силах до конца осознать произошедшее. И только на лице Ардашева играла едва заметная улыбка. Многое начинало вставать на свои места.

Глава 26

Подозрения

На следующий день небо над Неаполем снова прояснилось. Утренний бриз разогнал следы ночной хмари, и апрельское солнце властвовало над городом. Ардашев, позавтракав, нанял экипаж и вновь велел везти его на холм Вомеро.

Недавние события принесли больше загадок, чем ответов. Намёк Сфинкса, нелепое покушение в галерее, случайно обронённый предмет — всё это складывалось в причудливую мозаику с несколькими отсутствующими кусочками витражного стекла. И помочь их отыскать мог Алессандро Вьери, творивший в доме под самой крышей.

Не успел дверной колокольчик прозвенеть, как на пороге появился художник. На его лице промелькнуло удивление, быстро сменившееся радушием.

— Месье Ардашефф! Какая приятная неожиданность! Неужто вы всё-таки решились приобрести один из моих этюдов? Прошу, входите.

Клим шагнул во святая святых живописца. Сегодня художественный беспорядок казался ему уже не хаосом, а осмысленной, одухотворённой средой, где каждая вещь — от старого мольберта до измазанной тряпицы — часть единого творческого процесса. На месте, где висел женский портрет, теперь красовалась другая работа — натюрморт с букетом в вазе.

— Боюсь, сегодня я пожаловал не как покупатель, синьор Вьери, а как дилетант, ищущий совета у профессионала, — начал Клим, прогуливаясь вдоль стены, украшенной эскизами. Он остановился перед внушительным холстом. — Ваш свет в Неаполитанском заливе… не просто отражается от волн, он словно растворяется в них. Удивительно, как вам удаётся добиться такого эффекта?

Маэстро польщённо улыбнулся.

— Вы тонко чувствуете, месье. В этом вся суть. Я пытаюсь поймать не цвет, а состояние воды. Это моё небольшое открытие.

— Кстати, об открытиях, — как бы между прочим бросил Ардашев, поворачиваясь к нему. — Вчера в палаццо Монтесано обнаружили «Распятие Пацци».

Глаза Вьери загорелись неподдельным, искренним интересом.

— Не может быть! Я думал, оно утеряно навсегда! Это же реликвия исторического значения!

— Его нашла служанка за старым гобеленом в Большой зале, — Ардашев внимательно наблюдал за реакцией художника.

— За гобеленом? Вот так история! Стало быть, полиция вправе вздохнуть спокойно, а этот несчастный русский выйдет на свободу. Хорошая новость!

— Единственная проблема, синьор… — это подделка.

Вьери замер, и его брови поползли вверх.

— Подделка?

— Да, виртуозная, вероятно, дорогая, но всего лишь копия. Суть в том, что граф незадолго до смерти носил крест ювелиру. Один из камней почти вываливался из оправы. И мастер, чтобы закрепить его, нанёс сбоку крошечную каплю золотого припоя. Этот дефект, эта клякса — уникальная отметка подлинности. А на обнаруженном распятии его нет. Оно слишком идеально.

Маэстро присвистнул.

— Вот так поворот! Выходит, распятие всё-таки подменили. Но когда?

— Как раз перед гибелью хозяина.

— Почему вы так уверены?

— Потому что синьор Монтесано, при всей его скаредности, разбирался в искусстве. Он бы немедленно заметил фальшивку и поднял бы такой шум, что об этом услышал бы весь Неаполь. Раз он молчал, выходит, до последнего мгновения считал, что в тайнике лежит оригинал. Следовательно, кража и смертоубийство — события, максимально приближённые друг к другу по времени.

— И преступник, ничего не подозревая, спрятал вещь за гобеленом, надеясь забрать её позже, так? — закончил мысль Вьери, и его взор заблестел от азарта интеллектуальной игры.

— Абсолютно точно.

— Но ведь арестован русский купец. Неужели это совершил он?

— Нет, — покачал головой Ардашев. — Ему это вовсе не нужно. Он приехал приобретать подлинник. Копия для него не представляет ценности. Кражу совершил тот, кто не собирался лишать жизни владельца. Искусный вор, унёсший настоящее сокровище. А вот убийца, пришедший следом, попал впросак.

— Поразительная логика, месье. Вы рассуждаете как мастер, выстраивающий композицию, — с восхищением промолвил Вьери.

— Раз уж мы заговорили о живописи, — Ардашев перевёл разговор, — позвольте показать вам ещё пару предметов.

Он извлёк из кармана записку с изображением «Чёрной руки» и аккуратно положил её на стол.

— Взгляните на этот кусочек бумаги. Он был привязан к камню, влетевшему ко мне в номер среди ночи.

— «Чёрная рука»! — усмехнулся маэстро. — Смертельная метка каморры. Так приговаривали к казни ещё до объединения Италии.

— Вы абсолютно правы. Но меня интересует не смысл угрозы, а краска. Согласитесь, она необычна. Вам знаком её состав?

Художник осторожно коснулся угольного контура, растёр сажистый отпечаток на подушечке и поднёс к носу.

— Так я и думал, — авторитетно заявил он. — Это noir d'ivoire, жжёная кость. Очень дорогой колер. Вот, посмотрите. Я им пользуюсь, — он указал на тёмный мазок на палитре.

— А что скажете по поводу самого рисунка?

— Он выполнен нарочито небрежно, будто рисовал ребёнок. Человек, располагающий столь ценным пигментом, так плохо владеть кистью не может.

— Благодарю, — кивнул Клим. — Мне