Миссия в Неаполе - Иван Иванович Любенко

— Хорошо, сейчас подойду.

Ардашев быстро собрался и спустился в вестибюль. Портье почтительно указал на массивный аппарат из латуни и дерева, стоявший на конторке. Клим взял снятую трубку.

Раздался щелчок, и в ухо ворвался взволнованный, почти срывающийся голос Доменико:

— Месье Ардашефф! Слава Богу, я вас застал! Извините, что беспокою… Только что здесь был синьор Ринальди. Он в ярости! У него произошла ссора с контессой. Он настаивает на безотлагательном разговоре с вами. Утверждает, это касается его чести и… и вашей жизни. Я не знаю, может, разумнее вам не ехать к нему? Сдаётся мне, это рискованно.

— Успокойтесь, Доменико, и говорите по порядку, — ровным тоном проговорил Ардашев. — Где он назначил встречу?

— В «Кафе Беллини», что на Пьяцца-деи-Мартири. Он сообщил, что снимет отдельный кабинет на втором этаже. Это респектабельное место, месье, там не встретишь посторонних.

— Когда он хочет меня увидеть?

— Через час. Он будет ждать вас там, а я выступлю в роли переводчика.

Ардашев на мгновение задумался: «Загнанный в угол зверь наиболее опасен, но и наиболее откровенен».

— Договорились. Я буду.

II

«Кафе Беллини» дышало изысканным и праздным оживлением, ценившимся у светской публики. Его фасад, обращённый на площадь Мучеников со строгим и печальным монументом, сиял зеркальными стёклами. В этих витринах весело отражалась пёстрая городская суета: лакированные крылья пролетающих экипажей, яркие шёлковые парасоли прогуливающихся дам и начищенные сабли марширующих мимо гвардейцев.

Ардашев вошёл, и его тотчас окутал тёплый, волнующий гул, заставивший Клима на мгновение забыть, что он в Италии. Заведение скорее напоминало знаменитое «Кафе де ла Пэ» на парижском бульваре Капуцинок. Здесь господствовала атмосфера лёгкого флирта. Слышался шорох накрахмаленных юбок, мягкий звон хрусталя и тот непринуждённый женский смех, который рождается лишь от удачного комплимента. Кавалеры, склонясь над чашками, искали благосклонных взглядов своих спутниц, а те игриво обмахивались веерами — и эта изящная, изнеженная нега разительно отличалась от шумного, крикливого и вечно бурлящего Неаполя, оставшегося за порогом.

У лестницы на второй этаж его уже поджидал бледный Доменико. Он нервно теребил котелок.

— Месье, он уже там, — прошептал секретарь, — и в ужасном настроении. Я боюсь…

— Бояться уже поздно, — перебил его Ардашев. — Ведите.

Они взошли по скрипучим ступенькам и оказались в узком коридоре. Доменико робко постучал в ближайшую дверь.

— Avanti![60] — раздался резкий голос Ринальди.

Кабинет оказался небольшой комнатой с одним окном, смотревшим в тихий внутренний двор. В центре — круглый стол, накрытый белоснежной скатертью. Марко Ринальди мерил нервными шагами небольшое пространство, заложив руки за спину. Увидев Ардашева, он остановился. Его обычно холёное, самодовольное лицо исказилось от гнева.

— Месье Ардашефф, — начал Ринальди без предисловий, и его тон был твёрд и агрессивен. — Я потребовал этой встречи, потому что моё терпение иссякло. Вы ведёте себя не только беспардонно, но и безрассудно. Я знаю, что вы не просто гость контессы, вы сотрудничаете с полицией. И я знаю, что после обнаружения этой… копии… подозрения вновь пали на меня. Графиня недвусмысленно дала мне это понять, её намёки стали невыносимы.

Ардашев, сняв котелок и перчатки, положил их на скатерть, после чего опустился на стул. Он взглянул на собеседника и осведомился:

— Почему вы так считаете, синьор? Следствие, как правило, рассматривает все гипотезы.

— Потому что я антиквар! — выкрикнул Ринальди, и Доменико вздрогнул, переводя его слова. — Я — единственный из всего окружения графа, кто мог бы заказать такую искусную подделку! Это слишком очевидно! Но я не идиот. Если бы я замышлял расправу и подмену, я бы никогда не использовал кинжалы, подаренные мною хозяину палаццо! Это же прямая и нелепая улика!

— Или, наоборот, это идеальное алиби, — парировал Ардашев, и его тихий голос прозвучал в напряжённом молчании, как удар хлыста. — Настолько явная зацепка, что в неё никто не должен поверить. Это называется «двойной блеф» — излюбленный приём игроков в баккара.

Ринальди содрогнулся, и его лицо утратило напускную уверенность. Он тяжело опустился на стул и возмутился:

— Послушайте, это абсурд! У покойного были враги посерьёзнее меня! Этот художник, Вьери! Он очень подозрительный тип! Что он вечно ошивается в палаццо? Что ему там нужно? Почему полиция не займётся им? Граф с ним ссорился пару раз. Я это точно знаю!

— Но вы, синьор, были любовником его жены, — Ардашев сделал решающий выпад. — Только вы выигрывали от его кончины дважды: получая и женщину, и доступ к её состоянию.

Ринальди вдруг воскликнул:

— Состоянию? Вы шутите? Аурелия бы промотала всё за год! Я не собирался связывать жизнь с этой транжирой! Наши отношения… были временным увлечением. Удобным для нас обоих. После гибели его сиятельства они бы закончились. Я бы взял с неё… отступные. За молчание о её авантюрах. Не более. Резать ради этого курицу, несущую золотые яйца? Я не настолько глуп. Мой расчёт был куда тоньше…

Последние слова прозвучали как чистосердечное признание. От неожиданности услышанного Доменико даже поморщился: цинизм дельца обнажился с пугающей ясностью — он никогда не питал чувств к Аурелии, а лишь целенаправленно готовил почву для её шантажа после смерти мужа.

«Какая поразительная откровенность… или какой подлый и изощрённый умысел? — подумал Ардашев, не сводя взгляда с нервно ходивших скул Ринальди. — С одной стороны, его логика безупречна. Он не страстный любовник, а бесстрастный паразит. Зачем уничтожать источник будущего дохода, пусть и шаткого? Ждать, а потом превратить её в неиссякаемый ресурс своего благополучия через вымогательство — вот его задумка. Это грязно, мелко, но… безопасно. В этом он прав, убийство — слишком грубый и рискованный инструмент для такого стратега. Он предлагает мне портрет заурядного мошенника, и этот портрет выглядит пугающе достоверным. Но с другой стороны… именно эта безжалостная прагматичность и превращает его в совершенного преступника. Он только что признался, что для него человеческие связи — лишь разменная монета. Такой готов пойти и на душегубство. Получается, что смерть графа именно сейчас открывала окно возможностей: устранить старика, подставить неуклюжего русского, а затем, играя со следствием и напуганной вдовой, заполучить всё — вот это действительно весьма продуманный манёвр. Его признание в шантаже может быть лишь дымовой завесой. Он предлагает мне меньшее преступление, чтобы я отвлёкся от большего. Пока весы стоят ровно. Но в одном я уверен точно: Сфинкс опасен своей властью, но его мотивы предсказуемы, как у волка. А этот человек представляет иную угрозу. Его оружие — не нож в подворотне, а изощрённый ум, способный превратить правду в ложь, а любовь — в расчёт. Он не самый сильный игрок за этим столом, но,