Миссия в Неаполе - Иван Иванович Любенко

со зловещим рисунком «Чёрной руки» и положил его на стол. — Вот вам первый факт. Несколько дней назад в окно моего номера в «Бристоле» швырнули булыжник с этим посланием. «Vattene o muori!» — «Уезжай или умрёшь». И подпись — Mano Nera. Кто-то очень желал, чтобы я струсил и покинул город. Но дон Сальваторе, когда я показал ему эту угрозу, рассмеялся. Он заметил, что это дешёвый балаган, рассчитанный на глупых иностранцев. Каморра давно не посылает подобных предупреждений. Тот, кто это сделал, использовал дорогую художественную краску — жжёную кость. — Червелло быстро взглянул на листок, но промолчал. — Второй факт, — Ардашев положил на стол патрон. — Вчера в полдень в Галерее Умберто I в меня стреляли. Нападавший целился из карманного бельгийского револьвера. Расстояние — сорок шагов. Любой оружейник скажет вам, что из такого пугача на подобной дистанции невозможно убить. Тут два варианта: либо злоумышленник оказался никудышным мазилой, либо это была инсценировка, попытка устрашить меня или… навести на другого, невиновного в нападении, человека.

— Почему вы так решили?

— Потому что, убегая, этот тип якобы случайно обронил вот это, — на стол со звоном лёг новенький мастихин. — Инструмент живописца. Кто-то очень настойчиво направлял меня к Алессандро Вьери. Сначала дорогая краска на записке, потом эта штука… Тот, кто разыгрывает эту партию, господин Червелло, считает себя великим режиссёром. Но он допустил ошибку. Мастихин абсолютно чист. Художник не носит в сюртуке свои принадлежности — так же, как и повар не кладёт в карман кухонный нож или лопатку для торта. Но возникает резонный вопрос: мог ли это быть сам Вьери, придумавший таким остроумным путём отвести от себя подозрение? И я отвечу — да.

Делегат сидел неподвижно, уставившись на предъявленные ему предметы, и грустил: обвинение против русского купца трещало по швам. Затем он прокашлялся и осведомился:

— Откуда у вас целый патрон? Ведь он должен был находиться в барабане револьвера?

— Преступник пытался перезарядить оружие и ненароком его потерял.

— Тогда он скорее неудачливый стрелок, чем актёр, решивший вас напугать.

— Первое не исключает второго.

Червелло вынул из коробочки очередной леденец и положил его в рот. Затем, глядя задумчиво в окно, спросил:

— По-вашему, похититель креста и убийца Монтесано — разные люди?

— Безусловно.

— А что, если во время подмены креста в кабинет вошёл граф и между ним и вором завязалась борьба, во время которой Монтесано и получил удар кинжалом?

— Это невозможно.

— Почему?

— Потому что тогда преступник унёс бы с собой оба распятия. Ему незачем было оставлять копию за гобеленом в Большой зале. Да и мошенник, осуществивший похищение реликвии, и душегуб, лишивший жизни Монтесано, — разные по своему психическому складу личности.

— Так-так-так, — пробарабанил пальцами по столу полицейский, подняв глаза на дипломата. — И что же вы предлагаете?

— Пора заканчивать это затянувшееся представление. Я укажу не только на вора, но и на убийцу графа.

— И что же вам для этого нужно?

— Надобно собрать вместе всех семерых подозреваемых.

— Когда?

— Завтра в полдень.

— Здесь? В квестуре?

— Нет, в палаццо Монтесано, в той самой Большой зале, где вчера обнаружили подделку.

Червелло вскинул голову.

— Вы с ума сошли! Собрать вместе? Фьораванти, Ринальди… Да они поднимут такой крик! И по какому праву я должен их туда притащить?

— На основании вновь открывшихся обстоятельств. Вы отыскали крест. Эксперт дал заключение, что он поддельный. Вам надо докопаться до истины. Это и есть официальный повод для допроса всех членов семьи покойного, а также его деловых партнёров. Они обязаны явиться. С вдовой и Доменико проблем не будет. Они там живут.

Сыщик задумался, шепча фамилии, а потом поинтересовался:

— Вы сказали семерых, но их шесть.

— А Чаплыгин разве уже не подозреваемый? Он тоже должен присутствовать. Пусть всё выглядит честно.

Червелло замялся, его пальцы опять нервно забарабанили по столу.

— Хорошо… Вдову, Ринальди, Вьери и Доменико я сумею обязать явиться. Фьораванти… ладно, найду предлог. Но Сфинкс? — делегат почти перешёл на шёпот. — Как вы себе это представляете? Я отправлю городского стражника к дону Сальваторе с повесткой? Да меня завтра выловят в заливе с камнем на шее! И королевский прокурор, поверьте, этого даже не заметит! Я не могу приказывать каморре.

— О доне Сальваторе не беспокойтесь. Он явится сам.

— С чего вы взяли?

— Я лично передам ему приглашение от вас.

— От меня?

— А от кого же ещё? Вы — власть, расследующая гибель итальянского аристократа. Игнорировать вас нельзя. Надобно только подготовить грамотное письмо.

— Что-о? — Червелло вытаращил глаза. — Отправить послание… кому? Сфинксу? Синьор Ардашев, вы в своём уме? Если в Риме проведают, что квестура поддерживает связь с главарём неаполитанской каморры, меня не просто уволят, меня сошлют надзирателем на каторжные острова!

— Никто не узнает. Его вручу я сам. Заверьте его в полной неприкосновенности на время визита в палаццо. Поверьте, это в ваших же интересах. Именно вы явите начальству не только вора, подменившего «Распятие Пацци», но и убийцу графа Монтесано. И в довершение этого представите неопровержимые доказательства вины обоих преступников. Всё будет хорошо. Приступайте, господин Червелло.

Сыщик торопливо вытер лоб и усы платком и, обмакнув перо в чернильницу, занёс его над бумагой и замер.

— И… как мне его величать? — жалобно спросил он. — Глубокоуважаемый синьор Сфинкс?

Клим едва удержался от улыбки.

— Нет, конечно. Во-первых, Сфинкс — это прозвище, и вряд ли он им подписывает счета.

— Логично, — пробормотал Червелло, вытирая каплю пота, покатившуюся по виску. Он прикусил губу и быстро заскрипел пером. — «Главному организатору преступного сообщества, проходящему по делу…» — вслух прочитал он строчки.

Рука вновь остановилась, и делегат побледнел ещё сильнее.

— Святая Мадонна, что я пишу! Это же обвинительный акт, а не вежливое обращение! Если это послание попадёт не в те руки, мой труп найдут в заливе! — Он яростно скомкал лист и швырнул под стол.

Усы чиновника окончательно потеряли строгую трапециевидную форму и растрепались. Червелло вытянул из пачки бумагу и вывел: «Милостивому государю дону Сальваторе…»

— Нет, опять не то! — простонал сыщик, хватаясь за голову. — Какой он мне «милостивый государь»? Я полицейский, он — убийца! Если я буду слишком заискивать, он почует подвох, оскорбится и скормит меня своим собакам!

Он разорвал и эту бумагу в клочья. Лицо несчастного блестело так, словно его только что окатили водой из фонтана Монтеоливето, расположенного на одноимённой площади.

— Позвольте, я продиктую, — сжалился Клим, положив ладонь на край стола. — Формулируйте просто, но с достоинством. Без титулов, но признавая его негласный статус.

Червелло занёс перо над очередным белым прямоугольником и затаил дыхание.

— Начните так: «Уважаемому дону Сальваторе», —