Миссия в Неаполе - Иван Иванович Любенко

— Имеет честь? — Червелло аж подпрыгнул, брызнув чернилами на пропускную бумагу. — Полиция «имеет честь» приглашать каморру?

— Ничего страшного. Вежливость побеждает чаще, чем грубость. «…просить Вас принять участие в беседе касательно трагической кончины конте Монтесано. Встреча состоится завтра, в двенадцать часов дня, в палаццо Монтесано в переулке Семи Скорбей. Квестура официально гарантирует Вам и Вашим спутникам полную безопасность и неприкосновенность на время Вашего пребывания там и на пути обратно. С совершенным почтением, делегат Чезаре Червелло». Подпись, печать.

Чиновник строчил так быстро, будто за ним гнались все черти преисподней. Поставив размашистую подпись и скрепив лист гербовой печатью квестуры, он буквально отшвырнул от себя бумагу, словно это была ядовитая змея, и вновь принялся неистово тереть лоб платком.

Затем с видом человека, подписывающего собственный приговор, делегат дрожащими пальцами вложил послание в казённый конверт с тиснением. Он со вздохом поднялся, подошёл к шкафу и выудил оттуда брусок багрового сургуча. Вернувшись к столу, Червелло чиркнул спичкой, зажёг спиртовку и принялся обречённо разогревать его над пламенем.

Когда на клапан письма упала большая капля, похожая на запёкшуюся кровь, полицейский с нажимом прижал к ней металлический штамп. Затем он снова взял перо и пролепетал:

— Я не могу.

— Что? — не понял Клим.

— Указывать адрес логова преступной организации на официальном конверте квестуры. Это позор. Это выше моих сил.

— Так и не надо. Напишите просто: дону Сальваторе. Лично в руки.

— Вы правы. В Неаполе каждый нищий знает, где искать Сфинкса, — закивал Червелло и быстро вывел имя адресата.

Дипломат удовлетворённо кивнул, сунул в карман сюртука послание и произнёс:

— Ну что ж, до завтра.

— Хорошо, синьор Ардашев, — процедил Червелло сквозь зубы. — Но помните: если вы не укажете мне истинного убийцу с неопровержимыми доказательствами и не назовёте похитителя креста… Чаплыгин навсегда останется в Викарии. А вы… вы покинете Италию в течение двадцати четырёх часов. Под конвоем. Мне плевать на вашу дипломатическую неприкосновенность.

— Договорились.

Клим вежливо поклонился и направился к выходу. Потянув на себя ручку, он обернулся и добавил:

— Не забудьте привезти Чаплыгина. Без него спектакль не состоится. И тогда вам придётся держать ответ перед весьма взыскательной публикой.

За спиной Ардашева хлопнула входная дверь квестуры. Он опять достал портсигар и наконец-то закурил, обдумывая следующий шаг — встречу с доном Сальваторе.

Глава 29

Визит вежливости

Коляска катилась по погружающейся в вечерний сумрак набережной. В кармане сюртука лежал плотный конверт, запечатанный сургучной печатью квестуры, — официальное, хотя и с трудом полученное приглашение для главы неаполитанской преступности.

Чернильные сумерки опускались на залив, и набережная наполнилась движением. Вдоль парапета лениво прогуливалась нарядная публика в сюртуках и длинных платьях с накидками.

Клим с интересом наблюдал за работой фонарщиков, державших на плечах длинные бамбуковые шесты с латунными наконечниками. Один из них, совсем ещё юноша, привычным жестом зацепил металлическим крючком на конце шеста спрятанный в стеклянном плафоне клапан. Потянув его вниз, чтобы открыть подачу газа, он ловко подвёл к рожку тлеющий на том же наконечнике фитиль. С тихим хлопком внутри плафона зашипело пламя, проливая на мостовую тёплый зеленовато-жёлтый свет. Огни вспыхивали один за другим, бросая вытянутые колеблющиеся блики на тёмную, пахнущую йодом воду.

Прохладный вечерний бриз коснулся лица Ардашева, но не принёс желанного облегчения. Он поймал себя на мысли, что устал от этого солоноватого воздуха. Сначала Ницца, а теперь Неаполь. Скорее бы домой. Санкт-Петербург тоже у моря, но там дышится свободнее.

Экипаж остановился у знакомого палаццо. Ставни окон были наглухо затворены, скрывая от праздных прохожих тайную жизнь клуба «Сирена». Клим расплатился с извозчиком и уверенным шагом направился к уже знакомому боковому входу, почти скрытому от глаз листвой раскидистого платана.

Он решительно потянул за бронзовую ручку, но дверь оказалась заперта. Не успел Ардашев поднять трость, чтобы постучать, как перед ним возникли недобрые глаза в бесшумно открывшемся окошке.

— Кто там? Что нужно? — донёсся грубый, хриплый голос. О смысле фразы можно было догадаться и без переводчика.

— Мне необходимо видеть дона Сальваторе, — спокойно ответил Клим по-французски. — Передайте ему, что его ожидает месье Ардашефф.

Охранник буркнул:

— Не понимаю. Пошёл прочь, француз!

Металлическая заслонка закрылась. Клим поднял трость и трижды с силой ударил латунным набалдашником по кованым накладкам двери. Звук вышел громким и требовательным.

Смотровое окно вновь ожило. Лицо человека за решёткой исказилось от ярости.

— Ты с ума сошёл, форестьеро?[62]. Я тебя убью!

Ардашев извлёк из внутреннего кармана конверт и поднёс его к самому носу охранника так, чтобы тот разглядел на сургуче печать королевской полиции Неаполя.

— Передай хозяину, — чеканя каждое французское слово, произнёс Клим, — что, если эта бумага не окажется у него на столе в течение пяти минут, завтра в полдень его тихая гавань превратится в ад, который не снился даже жителям Помпей. Не заставляй меня ждать, любезный. Я по делу графа Монтесано.

Каморрист за решёткой, услышав знакомую фамилию, задумался. Затем он встретился с ледяным взглядом Ардашева.

— Un momento, — бросил он и исчез.

Потянулись долгие минуты ожидания. Дипломат стоял на каменных ступенях, опершись на трость, и безмятежно вглядывался в уже появляющиеся на небе звёзды.

Наконец внутри палаццо повернулся ключ, и дверь плавно отворилась. На Ардашева уставились те же самые глаза, но теперь к ним добавились приплюснутый нос, густые чёрные усы и бритый бульдожий подбородок. Всё это венчало крепкую фигуру, облачённую в пиджачную пару. Незнакомец молча отступил в сторону, освобождая проход.

Клима провели тем же путём: мимо шумной, потонувшей в сигарном дыму игорной залы, где ставили фишки и сдавали карты, а затем вверх по лестнице. Проводник остановился перед обитой тиснёной кожей дверью в самом конце коридора. Судя по всему, это был кабинет дона Сальваторе.

Провожатый коротко постучал и жестом пригласил Ардашева войти.

В комнате горел тусклый свет настольной электрической лампы, освещавшей письменный стол с аккуратными стопками бумаг и счетов. Пахло сигарами и выдержанным коньяком. Сфинкс сидел в глубоком кресле. На этот раз на нём не было праздничного сюртука — простой чёрный жилет поверх шёлковой сорочки, расстёгнутой у горла, лишь подчёркивал его болезненную сухость и хрупкое, почти астеничное сложение.

Увидев Ардашева, вошедшего в одиночестве, Сфинкс прищурился. Его ястребиный взгляд скользнул по фигуре русского дипломата.

— Зачем ты пришёл, француз? — негромко произнёс дон Сальваторе на певучем неаполитанском.

Ардашев шагнул к столу и опустил на зелёное сукно конверт квестуры. Трость и котелок он держал в левой руке.

— Дон Сальваторе, —