Миссия в Неаполе - Иван Иванович Любенко

Ардашев молчал, дав этой бесстыдной исповеди повиснуть в воздухе, подобно табачному мареву в непроветриваемой комнате.

Доменико брезгливо отвернулся и пожал плечами, и именно этот жест секретаря заставил Ринальди понять, что он зашёл слишком далеко. В попытке выгородить себя и отвести подозрение в убийстве он сболтнул лишнее, добровольно сознавшись в том, что он — бездушный и грязный крохобор, готовый на всё ради денег.

Антиквар кашлянул, и его пальцы нервно пробежались по краю стола.

— Сдаётся мне, синьор, вы меня неверно поняли, — произнёс он любезным тоном. — Отступные — это слишком грубое слово. Пожалуй, я неудачно выразился. Судите сами, Аурелия — женщина страстная, но крайне неосторожная. Она… полагалась не на тех людей. И доверяла им немалые суммы. Её имя было связано с… некоторыми деликатными обстоятельствами, неизвестными графу. Мой расчёт заключался не в том, чтобы её обобрать. Боже упаси! Я хотел защитить её. Если угодно — от неё самой, от её ошибок. После смерти мужа она осталась бы одна, без его твёрдой руки, и её немедленно растерзали бы кредиторы и ложные друзья. Те деньги, о которых я упоминаю, — это не плата за молчание, а… своего рода страховой фонд, гарантия того, что порочащие её имя тайны не всплывут наружу и не уничтожат репутацию семьи Монтесано. Я стал бы её покровителем, неофициальным поверенным в делах. Разве это не благородная цель? — Ринальди всем видом пытался убедить Ардашева в своей добропорядочности. — Я не собирался её шантажировать, синьор Ардашефф. Я намеревался ею управлять. Вести её, оберегать от глупостей. Да, за это я бы получал вознаграждение, но это была бы справедливая компенсация за спокойствие вдовы и сохранение чести старинного семейства. Я не паразит, я — садовник, обрезающий дикие ветви, чтобы спасти дерево. А вы твердите об убийстве… Пойти на это значило бы пустить всё это хрупкое равновесие под откос. Это был бы акт безумца, а не дальновидного человека.

Марко откинулся на спинку стула, очевидно, довольный собственной импровизацией. Он только что превратил грязный шантаж в благородную миссию по спасению заблудшей души и фамильной чести.

Клим кивнул, не проявляя ни доверия, ни скептицизма. «Тоже мне, — подумал он, — садовник… Какая изящная метафора для вымогателя. Этот субъект ещё опаснее и мерзопакостнее, чем я предполагал».

Ардашев поднялся, неторопливо надел перчатки, взял со стола свой котелок и трость.

— Благодарю за откровенность, синьор Ринальди. Вы действительно развеяли мои сомнения. Но на будущее дам вам совет: дабы не причинять себе вреда брошенными в пылу фразами, следите за ними. Тогда вы, по крайней мере, ещё долго сможете благополучно носить усы и бородку Наполеона Маленького. Если я не ошибаюсь, именно так Виктор Гюго прозвал того, чьей внешности вы пытаетесь подражать, не правда ли? — Он посмотрел на ошеломлённого, разинувшего рот секретаря и велел: — Доменико, переведите дословно.

Заикаясь, Доменико послушно озвучил это по-итальянски. Клим подождал, пока он закончит. Ещё раз смерил антиквара уничижительным взглядом и удалился. А Ринальди застыл посреди комнаты, точно его пригвоздили к паркету.

Дверь за Ардашевым закрылась с мягким щелчком, прозвучавшим в наступившей тишине так, словно взвели курок.

Клим неторопливо спускался по ступеням.

Ринальди растерянно провёл пальцами по эспаньолке, словно проверяя, на месте ли она. Глаза его, до этого мечущиеся, сфокусировались на всё ещё онемевшем Доменико.

— Вон, — прошипел он столь приглушённо, что Доменико едва разобрал его слова.

Секретарь вздрогнул, словно очнувшись, и, спотыкаясь, шагнул к выходу.

— Вон! — взревел Ринальди, запустив в стену стакан с водой. Мокрое пятно расползлось по обоям, и осколки стекла усеяли пол.

Доменико не помнил, как вылетел в коридор и скатился по лестнице, догоняя Ардашева. Он выбежал из респектабельного кафе, не замечая удивления лакея и посетителей, сжимая в руке несчастный котелок, будто щит. Страх, липкий и холодный, гнал его прочь, подальше от этого помещения, от этого человека, от всего, что он только что услышал и увидел.

Ардашев тем временем уже вышел на площадь Мучеников. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в нежные розово-лиловые тона.

За спиной он услышал торопливые, сбивающиеся шаги и испуганный шёпот, перерастающий в сдавленный крик:

— Месье Ардашефф! Подождите!

Клим обернулся. Его нагонял Доменико, бледный, как линялый рыбацкий парус. В глазах секретаря читался неподдельный ужас. Он схватил Ардашева за рукав.

— Что вы наделали! — выпалил он, озираясь на фасад кафе, словно боясь, что Ринальди выскочит с ружьём. — Вы нажили себе врага, ничуть не менее опасного, чем дон Сальваторе! Зачем вы разозлили его? Он вам этого не простит! — Доменико говорил быстро, путано, и его голос дрожал. — У Марко есть приятели в каморре! Осознаёте это? Он вас не пощадит! Уезжайте, месье, умоляю вас, уезжайте из Неаполя в Париж или на Северный полюс подобру-поздорову! Вы всех нас погубите! И графиню — в первую очередь!

Ардашев высвободил локоть из чужих цепких пальцев. Он посмотрел на смятенного Доменико, как глядят на ребёнка, испугавшегося своей тени.

— Успокойтесь. Вы думаете, я этого не предполагал?

Секретарь растерянно развёл руками.

— Но… для чего же тогда?

— Иногда, чтобы увидеть змею, нужно как следует ткнуть палкой в её гнездо, — Ардашев опустил ладонь на плечо итальянца и продолжил: — Я спустил его с поводка. Теперь он проявит себя и начнёт суетиться. А мы с вами станем за этим наблюдать и ждать, пока он начнёт ошибаться… А теперь, мой друг, отправляйтесь домой. И постарайтесь выспаться. Завтра нас ждёт интересный день.

Итальянец застыл посреди мостовой, провожая глазами неспешно удаляющуюся фигуру этого странного француза. Угроза каморры, от которой у любого неаполитанца леденела кровь, на этого человека, казалось, не производила никакого впечатления. Доменико вдруг с жуткой ясностью понял, что Марко Ринальди был прав лишь в одном: этот иностранец оказался действительно самым безрассудным игроком за общим карточным столом.

Глава 28

Сеть затягивается

I

Оставив растерянного Доменико посреди площади Мучеников, Клим неспешным шагом шествовал по тротуару, всматриваясь в проезжающие экипажи. Но все коляски были полны пассажиров. Он остановился на перекрёстке и щёлкнул крышкой «англичанина»: карманный «Qte Сальтеръ» показывал три пополудни. «Делегат Червелло, должно быть, уже извёлся в ожидании нашего разговора», — предположил он.

В этот момент прямо перед ним, повинуясь натянутым вожжам, возник свободный фиакр. Пожилой кучер дружелюбно улыбнулся из-под выцветшей шляпы и сделал призывный жест рукой:

— Signore, andiamo?[61]

— В квестуру, на Виа Медина, — проговорил Клим по-французски, садясь на сиденье и подкрепляя слова звонкой монетой.

Экипаж обогнул площадь Мучеников с возвышавшимся в