Миссия в Неаполе - Иван Иванович Любенко

— И совсем иначе выглядит убийство графа Монтесано, — продолжал Клим. — Здесь нет ни изящества, ни изысканности. Только ярость, спешка и животный страх. Тот, кто нанёс удар, находился под влиянием внезапной паники или же долго копившейся злобы. Он не продумывал ходы наперёд. Он обагрил руки кровью жертвы. Господа, психология злоумышленника — вещь упрямая. Творец невидимого хищения и жестокий убийца просто не могут ужиться в одной душе. Это два абсолютно противоположных характера и противоречивых мотива. Следовательно, за этим столом сейчас присутствуют оба преступника. Один — дерзкий похититель. Другой — безжалостный убийца.

Ардашев обратил взор на Алессандро Вьери и сказал:

— Когда я ранее посетил вашу мастерскую, маэстро, моё внимание привлекла любопытная деталь. На стене висел старинный женский портрет. Под изображением, на самой раме, крепилась крохотная табличка. Мне удалось разобрать выгравированную надпись: «Isabella P.-V., Anno 1798». Признаюсь, сперва эти сокращённые буквы ничего мне не сказали: модная светская манера, инициалы, да и только. Я не спешил с выводами. Лишь когда я пришёл к вам во второй раз и не обнаружил портрета на месте — вместо него торчал поспешно повешенный безвкусный натюрморт с цветами, — смысл инициалов сложился окончательно: Poliziano-Vieri. Прабабушка маэстро — из того самого рода. — Дипломат выдержал небольшую паузу, давая присутствующим осознать важность момента. — Знатное семейство Полициано когда-то хранило у себя «Распятие Пацци», но позже крест осел в коллекции графа Монтесано. Желание вернуть его, судя по всему, захватило вас давно. И вы считали это актом законного воздаяния, поэтому и заказали у художника дубликат, чтобы оставить его вместо оригинала. Синьор Вьери испугался, что я докопаюсь до истины, и спрятал семейный портрет, как только понял, на чём споткнулась его легенда.

Художник заёрзал на стуле, его лицо пошло красными пятнами, а на лбу выступила мелкая испарина. Он попытался изобразить искреннее недоумение, хотя голос его заметно дрожал:

— Я… я совершенно не понимаю, к чему вы клоните, месье. Какое отношение имеет портрет прабабушки к похищению распятия или, упаси Боже, к убийству графа? Я просто перевесил картину на другое место. А что в этом предосудительного? Вы не имеете права обвинять меня на основании каких-то фантазийных домыслов! Где доказательства?

— Доказательства? — Клим повернулся к полицейскому чиновнику. — Делегат Червелло, будьте любезны, прикажите вашим людям обыскать дорожный багаж маэстро.

Вьери дёрнулся, словно его ударили током, но промолчал, лишь сильнее сжал пальцами деревянные подлокотники кресла.

Червелло коротко кивнул стражникам. Один из них шагнул вперёд, взял стоявший у ног живописца чемодан, водрузил его на край стола — прямо на скатерть, бесцеремонно отодвинув поднос с оршадом, — и щёлкнул медными замками.

В застывшей тишине залы было слышно только, как шуршит одежда. Полицейский аккуратно, но тщательно перерыл всё содержимое: на сукно посыпались сменные сорочки, пенал для кистей, жестяные тюбики с красками и дорожный несессер. Он прощупал каждую складку одежды, но спустя пару минут разочарованно развёл руками и посмотрел на чиновника:

— Ничего нет, синьор делегат. Только личные вещи и инструменты для живописи.

Алессандро Вьери облегчённо выдохнул. Напряжение, сковывавшее его плечи, моментально спало. Он выпрямился в кресле и окинул Ардашева снизу вверх абсолютно победоносным, торжествующим взором. На его губах заиграла дерзкая, язвительная ухмылка.

— Ну что, господин русский дипломат? — вызывающе бросил художник, картинно разводя руками. — Ваши великие теории лопнули, как мыльный пузырь! Вы устроили этот дешёвый балаган только для того, чтобы опозориться перед всем почтенным собранием? Я требую, чтобы меня сейчас же освободили! Мой экипаж ждёт!

Присутствующие за столом переглянулись. Антиквар Ринальди покачал головой, а дон Сальваторе медленно выпустил изо рта густое облако дыма, не отрывая сощуренных глаз от Ардашева.

Клим усмехнулся и, посмотрев на ликующего живописца с лёгким, почти сочувственным сожалением, проронил:

— Вы правы. Было бы верхом безрассудства везти столь ценную и хрупкую вещь в чемодане, который в любую минуту могли проверить на вокзале или в порту. Куда надёжнее держать её при себе. Буквально на собственном теле.

Ардашев повернулся к приглашённым:

— Обратите внимание, господа, на галстук Алессандро Вьери. Его узел слишком велик и не подходит для дорожного костюма. Подлинный крест работы Поллайоло — плоский, но довольно массивный. И прямо сейчас он висит на шее Вьери, бережно укрытый под этой шёлковой бронёй.

Делегат Червелло сделал два шага по направлению к побледневшему живописцу. В прищуренных глазах сыщика читались хитрость и настойчивость.

— Позвольте узнать, маэстро, — вкрадчиво проговорил полицейский, — не нужно ли вам помочь развязать этот великолепный галстук? Погода и впрямь не располагает к столь плотному шёлку… Вам, должно быть, нестерпимо душно.

Вьери обмер. На секунду показалось, что он попытается вскочить и броситься бежать, но стоявшие у дверей стражники красноречиво опустили ладони на эфесы сабель. Поняв, что игра окончательно проиграна, художник обречённо опустил голову. Его лицо утратило остатки вызывающего румянца, став серым, как мокрая штукатурка. Он распустил пышный узел, сдёрнул влажный от пота платок и застыл.

— Сорочку! — приказал Червелло. — Распахните сорочку!

Пальцы послушно расстегнули верхние пуговицы, открыв взору подвешенное на кожаном шнурке «Распятие Пацци».

Дрожащей рукой Вьери снял его и положил на скатерть.

— Да! — подскочив с места, внезапно выкрикнул Вьери, — и растерянность мгновенно сменилась гордой, почти фанатичной страстью. — Да, это оно! Но здесь нет кражи! Этот крест принадлежит моей семье по праву! Нашему роду! — Он поднял голову и продолжил: — В 1478 году во Флоренции, во время кровавого заговора Пацци в соборе Санта-Мария-дель-Фьоре, поэт Анджело Полициано спас Лоренцо Великолепного от кинжалов убийц. В благодарность за спасение правитель Флоренции преподнёс ему «Распятие Пацци». — Художник ткнул дрожащим пальцем в золото: — Видите этот шрам? Вот здесь, на перекрестье? Таков след от клинка мятежника Франческо Пацци. Удар оказался такой силы, что металл согнулся! Предки свято хранили это сокровище, но три поколения назад, когда угасала династия Медичи, прадед перевёз реликвию сюда, в Неаполь, бежав от флорентийских интриг. Мы берегли её как зеницу ока. — Вьери судорожно вздохнул, взгляд устремился куда-то поверх лиц присутствующих, словно перед ним вставали картины прошлого: — Но в 1799-м, во время вторжения армии Директории, в Неаполь вошли французские войска. Пращур Джованни Полициано, уберегая честь юной дочери Изабеллы от бесчинств пьяных мародёров, отдал святыню вражескому офицеру. Именно её портрет — Изабеллы Полициано-Вьери — и висел в мастерской до тех пор, пока туда не явился этот русский синьор, выдающий себя за подданного Франции. Да, я обещал своему отцу, что «Распятие Пацци» вернётся к нам, и я сдержал слово!

Делегат Червелло, заворожённый