Миссия в Неаполе - Иван Иванович Любенко

уверен, что полиция немедленно арестует Чаплыгина, выронившего свою таблетницу, которую я подтолкнул под кресло, поближе к растекавшейся кровяной луже… Всё было идеально! И всё шло по плану, пока в Неаполе не появились вы, месье Ардашев! Вы начали совать свой нос в дела палаццо, задавать вопросы… Я запаниковал. Сначала эта глупая записка с «Чёрной рукой» — я нарисовал её лучшей краской, надеясь, что вы испугаетесь каморры и уедете. Но когда понял, что вас не взять дешёвой угрозой, решился на выстрел в Галерее. Да, это я стрелял в вас! Но видит Бог, я не хотел вашей смерти. Ведь убийство иностранца, расследующего смерть неаполитанского аристократа, наделало бы столько шума, что о наследстве отца мне пришлось бы забыть навсегда. Я нарочно отбежал подальше, прекрасно зная, что из этой карманной игрушки с такой дистанции невозможно убить. Я хотел лишь напугать вас, заставить бросить всё и бежать из Неаполя! А мастихин этот, совершенно новый, купленный за час до этого, я обронил намеренно — чтобы направить вас по следу нашего любезного реставратора… Но вы… вы оказались слишком настойчивы! — Он вдруг дико, безумно расхохотался, указывая пальцем на лежащий на столе крест. — Но какая же это была насмешка судьбы! Какой проклятый кошмар! Этот ничтожный маратель чистых холстов… этот воришка Вьери… он украл подлинную драгоценность ещё до меня! Я убил собственного отца, я запятнал совесть грехом, я погубил себя — и ради чего? Ради куска свинца и олова, покрытого дешёвой позолотой! Я присвоил фальшивку! Подлинный крест всё это время был у него!

Его смех оборвался так же внезапно, как и начался, перейдя в глухие, едва слышные рыдания. И он закрыл лицо руками.

Никто не проронил ни слова. Далёкий, мерный стук напольных часов казался теперь ударами судейского молотка.

Дон Сальваторе затушил сигару в пепельнице, встал и, не говоря ни слова, направился к выходу. За ним, перебирая маленькими ножками, последовал толстяк Козимо Фьораванти. Сфинкс даже не удостоил Доменико взглядом. Каморра получила то, за чем пришла — порядок в городе был восстановлен, а бросивший ей вызов безумец признал вину.

Чезаре Червелло, глубоко вздохнув, словно стряхивая с себя оцепенение, повернулся к стражникам.

— Взять его, — негромко, но властно приказал он. — В Викарию. В одиночную камеру. И позаботьтесь, чтобы по дороге с ним ничего не случилось.

Полицейские защёлкнули на запястьях секретаря стальные кандалы и направились к дверям. Секретарь, не поднимая взгляда, покорно брёл на выход. Двустворчатая дверь закрылась за его спиной с глухим, резким стуком.

Червелло повернулся к русскому купцу. На лице сыщика проступила неловкая, но искренняя улыбка.

— Ну что ж, господин Чаплыгин… — произнёс он, разводя руками. — Примите мои извинения. Разумеется, вы свободны. Все подозрения с вас сняты. Можете отправляться в отель прямо сейчас. Ваш заграничный паспорт я пришлю в консульство с нарочным ближе к вечеру. Мне придётся утрясти небольшие формальности с судебным следователем и королевским прокурором.

Затем полицейский подошёл к дипломату.

— Спасибо вам, господин Ардашев. Вы не только спасли своего соотечественника, но и помогли квестуре Неаполя.

— Не стоит благодарности, господин делегат, — слегка склонив голову, вымолвил Ардашев.

Червелло подошёл к художнику:

— Синьор Вьери, нам тоже пора. Прошу за мной.

Тот лишь покорно вздохнул, суетливо сгрёб разбросанные вещи, с треском захлопнул чемодан и поплёлся вслед за полицейским.

В этот момент Аурелия Монтесано приблизилась к столу. Она бережно, словно боясь повредить, взяла в руки старинный золотой крест — настоящий, с той самой уродливой каплей припоя, — чувствуя его благородную тяжесть. Её большие глаза встретились со спокойным взглядом Ардашева.

— Спасибо вам, Клеман… — тихо произнесла она без всякого кокетства. — Вы вернули мне не просто реликвию. Вы вернули мне жизнь.

Ардашев поклонился и вымолвил:

— Желаю вам счастья, Аурелия.

— Но я обещала отблагодарить вас. Ведь вы отыскали убийцу.

— О деньгах не может быть и речи. Два вечера, проведённых с вами, — истинная награда для меня.

— Но тогда мы могли бы вместе поужинать. Есть повод. Не находите?

— Я бы с удовольствием пригласил вас в лучший ресторан города, но сегодня мне предстоит заняться оформлением бумаг господина Чаплыгина, а завтра утром я отбываю в Петербург. Ничего не поделаешь — такова дипломатическая служба. Прошу извинить меня, если поступком или словом я ненароком обидел вас, дорогая Аурелия.

— Обидели? — В её глазах сверкнули слезинки. — Господи, о чём вы? Я буду вспоминать вас ещё долго. Но раз вы отказываетесь от моего общества — что ж, тогда прощайте. Надеюсь, вы обретёте семейное счастье с вашей… Вероникой, — прошептала графиня и, прижимая к груди распятие, заспешила к выходу.

Клим смотрел ей вслед до тех пор, пока контесса не скрылась за дверью. Затем он повернулся к Чаплыгину, взволнованно утиравшему лоб грязным платком и боязливо поглядывающему по сторонам.

— Ну, полноте, Платон Ерофеевич, — по-доброму проговорил Ардашев. — Будет вам. Всё уже в прошлом. Самое время ехать в консульство. Антон Адамович места себе не находит от беспокойства, измучился, поди, в ожидании новостей. Да и государю надобно незамедлительно депешу отправить, что вы на свободе и вне всяких подозрений.

— В консульство? Государю? — встрепенулся Чаплыгин. — Да-да, конечно, Клим Пантелеевич! Веди, батюшка, куда укажешь, я теперь за тобой хоть на край света готов!

Они вместе направились к выходу и вскоре вышли на улицу.

День в переулке Семи Скорбей стоял не по-весеннему жаркий, и солнце грело дома и землю. Клим вскинул трость, останавливая проезжавший мимо экипаж.

— В русское консульство на Ривьера-ди-Кьяйя! — велел он кучеру по-французски, помогая грузному Чаплыгину взобраться в карету.

Возница понимающе кивнул, взмахнул кнутом, и фиакр, покачиваясь на рессорах, покатил по брусчатке прочь от мрачного палаццо Монтесано — туда, где над двухэтажным особняком трепетал на ветру гордый российский флаг.

Эпилог

На вокзале Неаполя царила привычная утренняя суета. Под закопчёнными сводами дебаркадера метались крикливые носильщики-факкини, клубился густой белый пар, пахло угольной гарью и разогретым машинным маслом. Паровозы оглушительно шипели, выпуская излишки давления, и то и дело подавали резкие, пронзительные гудки, заставлявшие вздрагивать пассажиров.

Ардашев стоял у подножки спального вагона первого класса, готовый подняться наверх. До отправления экспресса в Санкт-Петербург оставались считаные минуты. Проводник-итальянец в безупречной синей ливрее поглядывал на станционные часы.

Клим уже намеревался шагнуть в вагон, как вдруг сквозь шум перрона услышал:

— Клим Пантелеевич!

Он обернулся и увидел, как к нему точно так же, как тогда в Ницце, сквозь толпу, лавируя между багажными тележками и людьми, пробирался служащий консульства. Это был второй секретарь, тот самый, что вчера вместе с консулом принимал его