Миссия в Неаполе - Иван Иванович Любенко

приглашения, но и плёл за его спиной интриги, пытаясь переложить вину за убийство сеньора на достопочтенного дона Сальваторе. Ты насмехался над его людьми чести, рисуя «Чёрную руку». Так что можешь сам намалевать на своём поганом лбу чёрную метку. Тем более что красок у тебя хватает. Однако он даёт тебе шанс: признайся в том, что ты совершил, и тогда ты отправишься в Викарию живым.

Доменико застыл, словно примёрз к полу. Он силился встретиться взглядом с вдовой, потом попробовал получить поддержку у Марко Ринальди, у Алессандро Вьери и даже у делегата Червелло, но все опускали глаза, понимая, что был оглашён приговор не королевского суда, а каморры.

— Вы назвали меня ублюдком, — тихо вымолвил секретарь. — Да, ублюдок… Это было привычное слово моего отца. Он цедил его сквозь зубы каждый раз, когда я допускал ошибку в гроссбухе или ронял перо на персидский ковёр. Вы все думали, что я просто покорный лакей, бессловесная тень в этом проклятом палаццо. Но никто из вас… никто не знал, каково это — каждую минуту дышать воздухом дома, который должен был принадлежать мне по праву, и быть в нём никем. — Он шагнул к столу, и свет из высокого окна выхватил его дрожащее от обиды лицо. — Моя мать, Кончетта Вити, приехала сюда из глухой калабрийской деревни совсем девчонкой. Она была чиста, наивна и верила в сказки. А граф… Винченцо Монтесано тогда только что похоронил первую супругу и скучал. Для него она стала очередной красивой вещью, частью коллекции из людей и предметов. Он не баловал её подарками — мешала скупость. Он брал её вниманием. Читал ей Данте в библиотеке, приносил розы из сада и шептал, что она — его земная Беатриче. И она полюбила его. Полюбила так, как умеют любить только бедные южные женщины — слепо, отдавая всю себя. Но когда мама сказала ему, что ждёт ребёнка, иллюзия испарилась. Монтесано не мог позволить, чтобы его великое, древнее имя было осквернено отношениями со служанкой. Он не выгнал её на улицу — нет, это было бы слишком постыдно. Он запер нас в полуподвальной каморке, сделав нас живой тайной — вечным напоминанием о позорном романе. Мне он даже не дал своей фамилии. Я остался Вити. Плод греха, бродящий по анфиладам комнат.

Моё детство проходило в двух разных мирах. Днём я видел родителя — царственного, надменного вельможу, шествующего мимо меня, как мимо пустого места. А по ночам я слушал, как тихо плачет в темноте моя матушка. Граф проявлял ко мне особую, изысканно-садистскую доброту. Он разрешил мне пользоваться книгами, сам преподавал мне латынь и французский. Но я быстро понял: он растил не сына. Ему нужен был образованный раб, легко ведущий его дела без всякой оплаты. Он заставлял меня учиться тому, чему хотел он, а не я. Для него я всегда был figliastro — выродок. А мама тем временем увядала, превращаясь в бесплотный призрак под ледяными взглядами господ и насмешками лакеев.

В зале стало так тихо, что было слышно, как тяжело дышит Платон Чаплыгин.

— Мне шёл десятый год, когда она слегла, — продолжал Доменико. — Обычная грудная хворь. Каждый приличный доктор на Виа Толедо вылечил бы её за семь дней. Но родитель… он был патологически скуп. Тратить монеты на простую девку? Какая дикость! Я стоял перед ним на коленях здесь, под этими сводами, целовал его сапоги, умоляя прислать врача. Представляете, как он поступил? Он швырнул мне в лицо три медных чентезими и велел позвать знахарку из портовых трущоб. — Доменико сжал кулаки с такой силой, что его ногти впились в ладони. — Она угасала несколько недель. Медленно, захлёбываясь кашлем на моих руках. А сверху, из этих самых покоев, доносился звон бокалов, музыка и весёлый смех гостей отца. Она отошла, шепча моё имя — Доменико… В тот вечер моё детство закончилось, и в сердце поселилась ледяная, расчётливая ненависть. И я дал клятву, что этот бездушный дьявол заплатит за каждую её слезинку, за каждый предсмертный хрип. — Он устремил взор на побледневшую Аурелию, затем на Ринальди. — Граф оставил меня при себе. Я сделался его секретарём, правой рукой. Я знал каждый его шаг, каждый секрет, каждую спрятанную лиру. Восемь лет я носил эту маску безупречного слуги, в предвкушении своего часа. И я готовился. Я выбрал английский баллок не случайно. Я ведь понимал, что Марко Ринальди — любовник Аурелии. Кинжалы были его подарком. Удар этим оружием должен был навлечь тень подозрения на них обоих. Я хотел, чтобы полиция обвинила Аурелию в соучастии, лишив её прав на наследство. Ведь я собрал целую шкатулку писем матери, документов и свидетельств моего происхождения. Мой адвокат в Риме ждал лишь кончины Монтесано, чтобы начать процесс об установлении меня единственным законным наследником палаццо и швейцарских счетов! — Доменико прерывисто вздохнул. — Но тут он надумал провести аукцион. Пожаловал этот русский купец. Продажа «Распятия Пацци» стала последней каплей, переполнившей чашу моего терпения. Это была реликвия, единственная частица мечты моей бедной матушки о моём попранном достоинстве! Он продавал мою историю. И я решил действовать. Я делал ставку на его безграничную алчность. Перед первой встречей с Чаплыгиным я внушил старику, что покупатель баснословно богат и пойдёт на какую угодно сумму, стоит лишь проявить твёрдость. Отец поднял цену. Тот согласился. Я заставил его увеличить её снова. Чаплыгин опять уступил, хоть и вспылил. Тогда я убедил графа взвинтить стоимость до небес, понимая, что темперамент русского не выдержит и взорвётся. — Он посмотрел на Чаплыгина, сидевшего с открытым ртом. — Контессы дома не было, и всё прошло, как по нотам. Вы, господин негоциант, устроили грандиозный скандал. Ваш крик гремел на весь дом. Вы выбежали, хлопнув дверью так, что задрожали своды. Привратник Паскуале отвлёкся, выкуривая трубку у ворот и смотря вам вслед. В этот момент я вошёл в кабинет. Отец — раскрасневшийся, запыхавшийся после ссоры — сидел в кресле. Он даже не повернул головы, когда я приблизился к стене. Винт на скобе я ослабил ещё утром. Тотчас я выхватил баллок… — Доменико замолчал, уставившись в пространство перед собой, словно заново участвовал в расправе. — Он даже не успел вскрикнуть. Я пронзил его, навалившись всем телом. Мой жилет мгновенно впитал хлынувшую кровь… Затем я бросился к тайнику за книгами — он отпирался нажатием всего одного рычажка. Я схватил свёрток с реликвией и, вернувшись в гостиную, сунул его в нишу за гобеленом, надеясь вынести позже, когда уляжется суматоха. Я был