Большая книга ужасов – 79 - Мария Евгеньевна Некрасова

притаптывая могилку. Лицо Дуба в свете свечи казалось еще толще, а на месте глаз зияли черные провалы. На руке, держащей фонарь, блестел металлический запаянный браслет с мизинец толщиной. На браслете болтался ключик от катера… Я думала, у меня сердце выскочит изо рта: оно колотилось и рвалось наружу.

– Вижу. Ладно, показывай быстро, я еще дома у вас не был. Скоро Пророк подойдет, сегодня чтение.

– Ух ты! – Голос получился сдавленный, будто меня душили.

Потихоньку утаптывая могилку и направляя свечу подальше от своей бесстыжей физиономии, я показала ему вычищенные клетки, полные поилки и новорожденных нутрят.

Дуб спокойно кивал: все было в порядке.

– Ладно, иди к костру, – разрешил он после того, как сунул нос в каждый угол. – Тебе ж еще переодеться надо. И поторопись! Опоздаешь на чтение – сама знаешь, что будет.

У меня отлегло. С криком «Спасибо, Макс!» я побежала к двери. Дуб остановил меня на полпути:

– Паутину когда в последний раз обметала? – Он задрал фонарь выше головы – так, чтобы разглядеть потолок. С потолка и правда свисала ниточка паутины.

– Ой!

– Иди уже! Смотри, чтоб в последний раз!

– В самый-самый последний! – заверила я, убегая. У двери я задержалась подсмотреть: ага, Дуб вышел, не глядя под ноги, – и побежала домой переодеваться.

Мать сидела за прибранным столом и ждала вечерней проверки. Увидев меня, заворчала:

– Не ходи по мытому! – Встала и, тяжело стуча палкой, пошла за чистой кофтой для меня. Дуб вошел следом за мной, шагнул прямо в сапогах и пошел осматривать дом. Мать, рывшаяся в сундуке, обернулась, кинула в меня через комнату стираной кофтой:

– Поди, поди.

Я поймала и, выскочив в сени, спокойно там переоделась, слушая через дверь, как Дуб все еще ворчит из-за паутины. Грязную кофту я кинула под крыльцо (потом-потом) и выбежала во двор.

Филя с Васькой еще обсуждали свою поделку, вороша в костре веточками. Я потихоньку прошла между ними и села на свое место.

Васька тут же протянул мне кружку со зверобоем – горячую, глиняную, – я отхлебнула, и сразу стало легко. Отвар зверобоя у Васьки выходит особенно здорово. Бывают же люди с золотыми руками, и мой братец один из них. Филя, второй близнец, – тот совсем другой. Ему надо работать на лесоповале: весь день топором махать – самая работка для него, как раз по способностям и по запросам. А Васька – нет. У него тонкие девчачьи пальцы, ловкие для любой работы. Он даже дрова колет так, что залюбуешься. А когда болеет, вырезает красивые дощечки для кухни и корзинки плетет так здорово, как даже у матери не выходит.

Васька украдкой поглядывал на меня и, увидев мою умиротворенную физиономию, плеснул мне из мятого железного чайника в кружку еще. Филька сидел рядом с ним и строгал палочку: ему все время надо что-нибудь резать или хотя бы ковырять.

Из темноты к нам уже подтягивались ребята: по вечерам все собираются к костру в нашем дворе, так заведено. В черной темноте тут и там плясали огоньки свечек, поставленных в стеклянные банки, чтобы ветром не задуло. Красиво. Люблю свой дом. Мне в такие минуты кажется, что мы бессмертны. Начнись война, потоп, ураган – мы будем здесь собираться вечерами у костра во дворе. И ничего с нами не случится, потому что мы дома.

Свечки из темноты приближались, уже можно было разглядеть ребят. Я помахала Аленке и смахнула мелкий мусор со скамейки рядом с собой, показывая, что жду и жутко рада. Это был какой-то длиннющий сумасшедший день, мы ни разу не пересеклись сегодня, хотя обычно сталкиваемся по многу раз за несколько часов.

Сразу задвигались скамейки у костра, зашипел огонь (кто-то что-то выбросил), Аленка подсела ко мне, и стало совсем легко. Я забыла о противной нутрии и о Дубе, просто выдохнула и слушала голоса.

– Пророк! Пророк идет!

На черной горе, усыпанной оранжевыми светлячками, я углядела его по походке. Он прихрамывает – не как мать, но все равно ходит с палкой, и его фонарик колышется на ходу не так, как у всех. Из темноты только выступило пятно белой рубахи – а ребячьи фонарики тут же окружили его, и дальше они шли все вместе.

Из дома шумно выскочил Дуб и засуетился у костра, рассаживая всех по местам, как будто без него не справятся. Пророк кивнул ему и поздоровался, выставив в свет костра жуткую покалеченную руку – я всегда отворачиваюсь, когда вижу ее.

– Все в сборе? – спросил Пророк, и Дуб стал нервно всех пересчитывать, будто и так не видит, что все. Он касался каждого рукой, называя по номерам, я всегда напрягаюсь, чтобы не вздрогнуть. Наконец Дуб закончил и доложил:

– Все. Молчим и слушаем.

Тогда Пророк сел, вынул из-за пазухи тонкую книгу в кожаном переплете, и все тут же замолчали и приготовились слушать.

Часть I

Мемуары пророка

Сегодня на каждом шагу упоминают слово «стресс»: «Ах, мне нахамили в такси, у меня стресс!» Нет, стресс – это резкое изменение условий внешней среды. Если пингвина из Антарктиды телепортировать в Африку, у него будет стресс. Если человека лишить семьи, жилья, работы или всего сразу, у него будет стресс. И в этом состоянии мы особенно внушаемы и податливы, недаром под влияние разного рода мошенников и сект первыми попадают люди, оказавшиеся в трудной жизненной ситуации. Когда под ногами больше нет опоры, человек хватается за что попало, чтобы удержаться. И это «что попало» может оказаться самым неожиданным даже для него самого.

Из той же ненаписанной книги

Глава I

Мы живем на святой земле, где каждый получает по заслугам еще при жизни; где пастбища зарастают за одну ночь, где можно собирать урожай почти круглый год. Я не сразу это понял. Я не всегда здесь жил.

Сейчас кажется, что вся моя прошлая жизнь – это глупый короткий сон и ничего такого на самом деле не было. Я почти не помню той жизни. Только когда болею и жар думает за меня, рисуя причудливые картины из бреда и воспоминаний, я могу припомнить, как все началось.

Это было летом и точно в пятницу, потому что по пятницам на заводе короткий день. Я покинул рабочее место в шестнадцать часов и поспешил домой, где ждала своего часа моя новенькая резиновая лодка.

Глупо жить около моря и не ходить на лодке рыбачить. С тех