Большая книга ужасов – 79 - Мария Евгеньевна Некрасова

пор как пришла в негодность моя последняя лодка, прошло года два, а я все никак не мог купить новую: то одно, то другое… Обычно друзья, у которых были лодки, брали меня с собой и все подшучивали, что мне не нужно покупать новую – и так на рыбалку возят. Ясно, что покупка новой лодки много значила для меня. Я собирался взять с собой Толика с работы, Макса и обмыть мою покупку под уху с костра.

Толик в тот день на работу не пришел. Все утро, глядя на его пустое рабочее место, я раздраженно думал: «Только заболей мне!», а в обед позвонил ему. Толян хрипел в трубку страшным голосом, кашлял как туберкулезный – в общем, всячески давал понять, что на рыбалку не ездок. Ну, нет так нет.

Зато Макс, когда я пришел с работы, уже ждал меня во дворе. Он сидел на скамеечке у сарая, где у меня хранятся инструменты и дрова, и от нечего делать крутил винтик тисков, установленных там же.

– Ну что ты крутишь вхолостую – хоть пальчик сунь! – сказал я ему вместо приветствия. – На работу не надо будет, а может, еще и страховку получишь.

– Заплатят они, жди! – Он хрюкнул.

Мы поздоровались за руку. В этот момент случилось странное: тиски, которые были прекрасно закреплены на скамье, вдруг накренились и рухнули моему другу на ногу – четырнадцать кило металла! Максон так завопил, что в доме задребезжали стекла. Минут пять он скакал по двору на одной ноге и выкрикивал вслух все, что думает о случившемся.

Я поймал его у теплиц, а то бы он точно влетел в них на одной ноге и перебил там все стекла. Схватил за шиворот, усадил на землю. Макс охнул и схватился за копчик:

– Так и ногу сломать недолго!

– Ну, ногу ты уже сломал, – говорю. – Давай грузиться в машину, пока ты не разнес теплицы и не порезался для полного счастья.

Ворча и ругаясь, Макс поскакал на одной ножке к моей «Волге», дернул незапертую дверь и плюхнулся на заднее сиденье:

– Вези меня, извозчик… Да поскорее, до зорьки успеть хочу.

– Зачем?

– Дык рыбку ловить. Или ты передумал? Замотаем гипс в пакетик и поедем…

Макс – отличный парень, но на голову дурной. Я решил, что еще успею его отговорить, а посидит в очереди в травмпункте – глядишь, и сам передумает. Не стал ничего говорить, повез его молча.

До больнички было добрых пятьдесят километров, я и забыл о рыбалке, пока ехали, только переживал, сколько времени мы потеряем в очереди и во сколько будем дома. Терять вечер пятницы на травмпункт было обидно, но что ж поделаешь! Макс болтал и пел песни, иногда подвывая, что у него болит нога. Он снял ботинок и носок, просунул ногу между сиденьями и тыкал в магнитолу распухшим синеющим пальцем:

– Смотри, Димыч, конек-горбунок!

– Синий краб. Как в песне… Радио не переключай мне!

– Да ладно, ты что – так попсятину любишь? – Он затыкал ногой в кнопки магнитолы уже специально, то и дело ойкая и гримасничая от боли. Конечно, настройки сбил. Радио зашипело, сквозь шум пробивался голос ведущей с прогнозом погоды: «Ночью пятнадцать – семнадцать, ветер северный, возможно штормовое предупреждение». – Ну вот, а ты на рыбалку собрался! – галдел Макс. – А у них штормовое предупреждение. Не отдохнуть рабочему человеку в пятницу. Делают что хотят! – Он показал кулак обивке машины с той стороны, где предполагалось небо. – А мы с ребятами в шторм купаться бегали – и хоть бы что!

Я тоже бегал. Не с этих берегов и не в этой жизни. Я приехал в этот город четыре года назад, когда не смог больше оставаться в своем родном доме, а почему – долго рассказывать. Мне пришлось забрать трудовую книжку, покидать пожитки в багажник и навсегда променять Белое море на Черное. Я тогда не знал, куда поеду. О море вспомнил уже по дороге, потому что люблю воду и терпеть не могу холодов. За несколько суток пути я оставил позади всю прошлую жизнь и въехал в город Димычем, холостым и беззаботным. Я снял дом, устроился на работу, хоть и пришлось побегать, но получилось хорошо: рядом с домом и платят нормально. Меня, конечно, спрашивали, откуда я и кто, но обычно удовлетворялись простым «предприниматель из Архангельска». Никого не интересуют подробности твоей жизни, если ты предприниматель из Архангельска.

– Я тоже бегал.

– Во-от! А меня однажды так закрутило, думал – все, хана мне. Главное, не поймешь, где верх, где низ: вроде наверх выплываешь – а там волна… Дыхание держишь, уж синий весь, думаешь: еще чуть-чуть – и все. Один вдох – земля, прощай. В ушах вода, в глазах вода, ничего не видишь, ничего не соображаешь, только море шумит в ушах, и ты, такой мелкий и весь синий, барахтаешься… Ничо – выплыл! – Макс хмыкнул и опять стал тыкать пальцами ноги в магнитолу. – Нога болит! Раньше спокойно так номер мог набрать на телефоне – еще таком, дисковом, помнишь?

Я слушал и думал, что, не будь Макс таким болтуном, наши встречи выглядели бы по-дурацки: «Привет! – Привет! – Как дела? – Нормально» – и тишина… «Чего молчишь, обиделся?» Глупо. Мир вежливых балаболов не принимает молчунов вроде меня. Самому бывает неловко, будто я что-то скрываю. А Макс отрабатывает за двоих.

– Бывало, валяюсь на диване перед теликом, надо кому-то позвонить, а лень. Дотянешься так, ногой трубку спихнешь, кое-как к себе подтащишь, а второй – номер набираешь. Не с первого раза, конечно, пару раз не туда попадешь, потрындишь с незнакомым народом о погоде, интеренета-то не было тогда, Димыч! А пока дозвонишься, куда хотел, забудешь, зачем звонил.

– Тебе сколько лет-то тогда было?

– Ну мало, что с того! У матери до сих пор тот телефон стоит.

– С твоими отпечатками пальцев ног!

Макс захохотал, будто было над чем.

За окном бежали машины, убегало из-под колес дорожное полотно, на горизонте колыхалось прозрачной полосой море. Оно здесь повсюду, куда бы ты ни шел: либо в воздухе соленым запахом, либо прозрачно-серой полосой на горизонте, либо шумом в ушах, либо водой, когда уже пришел и макнулся и соль щипнула язык и ноздри. Море задает тон всему городу. Бабульки вдоль шоссе торгуют копченой рыбой и сушеными крабами. Чайки по помойкам шастают, навроде архангельских…

Я свернул на узкую улочку и встал под окнами травмпункта.

– Приехали.

– Брось меня, друг! – Макс был в отличном настроении, несмотря на больную ногу, и паясничал