Большая книга ужасов – 79 - Мария Евгеньевна Некрасова

– Отдать швартовы! Полный вперед!

Я пробежал несколько шагов, запрыгнул в лодочку и сел на весла. Макс рулил третьим веслом и распевал что-то про пиратов. Брызги разлетались от весел, искрясь как сотни маленьких звезд – казалось, весла замотаны в чехлы из искрящейся ткани.

Небо уже светлело. На горизонте потихоньку проступала яркая оранжевая полоса. Лодочка уходила все дальше в море, а я думал: как здорово, что мы все-таки выбрались, и еще – как чудовищно я устал. Весь длинный рабочий день и сумасшедший вечер, плавно перешедший в ночь, навалились на меня разом, стоило чуть расслабиться и вытянуть ноги. Макс покрикивал: «Греби левой!» – а меня клонило в сон. Руки еле поднимались, весла казались тяжелыми, как из камня, вода плескалась ритмично и спокойно, как будто нарочно усыпляя меня.

– Табань! Отличное местечко. Я в прошлом году здесь вот таких зверей таскал! – Макс повернулся ко мне и стал разматывать снасти. Я сонно думал: «Вот и приплыли», и еще, что с удочкой можно будет спокойно подремать, Макс, если что, подстрахует.

Я уже клевал носом, когда в руки мне ткнулся толстый конец удочки, а под ребра – кулак:

– Не спи, рыбак, проспишь зорьку! – Макс выглядел бодрячком.

– Плевать на коров. Что-то меня рубит…

– Это до первого клева! Крепись, Димыч, сейчас ухи наловим!

В подтверждение его слов в воздух взметнулась натянутая леска с трепыхающимся хвостом на конце.

– Первый пошел! – радостно объявил Макс. – Бычок: мелочь, а приятно! На наживку пойдет! – Он насаживал бычка, а я сонно вглядывался в волны. Где-то там, в немой глубине, трепыхалась и моя наживка.

– Воду давай, чего спишь!

Я послушно черпнул воды в пластиковое ведерко, а Макс уже вытаскивал рыбу покрупнее:

– Смотри, какой красавец! Держи-держи! – Рыбина хлестнула меня по руке и ушла в ведро. Не упустил, хорошо. Иначе Макс орал бы еще целую минуту, а так у меня есть шанс посидеть эту минуту в тишине и…

– Не дрыхнуть! Съешь что-нибудь, что ли, а то совсем вырубаешься. – Он кинул мне на колени сверток, который передала баба Маша.

Есть не хотелось, но это был единственный способ не уснуть. Я сам не беру на рыбалку еды: после сырых рыбьих кишок руки еще долго пахнут, и отмыть их можно, только хорошенько намылив душистым мылом. В море этого нет. Просто сполоснув руки в соленой воде, ничего не добьешься, запах все равно остается с тобой, поэтому я не ем на рыбалке. Руки пока были чистые, я взял Максов пакет, вскрыл…

На колени мне вывалился серый комок шерсти, тут и там перевязанный мелкими узелками. На ощупь он был грубый, как леска с мешковиной, и вид имел весьма мерзкий. Я инстинктивно отшвырнул это на пол прямо Максу под ноги:

– Фу, что это?!

– Понятия не имею. Твоя матушка дала.

– Опять пакеты перепутала. Видит все хуже и хуже. Скоро меня узнавать перестанет.

Я проморгался (глаза слипались) и посмотрел. На дне лодки валялся всего лишь кусок пряжи. Вот и поели.

– Ты сам-то ничего не взял?

Я помотал головой.

– Ну и ладно. Умойся давай.

Я умылся соленой водой. Лицо быстро высохло на ветру, и кожу неприятно стянуло. Меня все равно клонило в сон. Но я крепился и даже вытащил за компанию с Максом пару рыбешек.

– Слушай, давай домой. Помираю. Отоспимся – и на вечерней зорьке пойдем. У самого-то как нога?

– Нога болит, – радостно ответил Макс, насаживая очередного бычка. – Рыба клюет. – Пойдем, конечно, если хочешь, но вечером найдутся другие дела. Мы перенесем на воскресенье, а там ты скажешь «Завтра на работу» – и остаток лета будешь ныть, что мы редко выбираемся. Мм?

Он был совершенно прав. Он очень умный парень, когда не валяет дурака, и слишком хорошо меня знает, чтобы просто так взять и повернуть к берегу. Я еще раз умылся, закинул удочку и стал смотреть на узенькую полоску рассвета на горизонте.

– Который час?

– Пятый. Давай хоть на уху наловим, зря, что ли, выбирались?

Я кивнул. Ветер становился все холоднее, я достал куртку и укутался с капюшоном. Застегнулся по самый нос и все не мог согреться. Глаза слипались, я смотрел на воду и изо всех сил старался не засыпать. Макс таскал рыбу одну за другой и горланил вслух песни, чтобы я не спал.

Волны плескались и колыхали нашу маленькую резиновую лодку. Ветер раздувал мой капюшон и в уши врывалась Максова песня про пиратов, которые два мастера по делу фехтованья. Надо же, какой антиквариат он помнит, это было двести лет назад, когда я пел эту песню. Волны казались живыми и поющими Максовым голосом. Они пританцовывали в такт песне и норовили запрыгнуть в лодку. Я отгонял их веслом, но они только смеялись и покрикивали:

– Не спи, рыбак, проспишь зорьку!

Глава II

Я проснулся, когда солнце стояло ровно по центру небосвода – полдень, не меньше. Оно жарило мне прямо в лицо, и запах соленой воды щекотал ноздри. Я неловко повернулся – и ткнулся лицом в горячую пахучую резину. Желудок скрутил спазм – со вчера не ел, и во рту пересохло.

– Макс, вода есть? – пробормотал я, не раскрывая глаз.

– Ща будет… – Он шумно сел, вжикнул молнией и вскрикнул: – Ах ты ж!

Я распахнул глаза – и тут же зажмурился от солнца:

– Чего орешь? Пальчик прищемил?

Макс выругался, повернулся так, что лодку качнуло, а у меня под носом оказалась его нога в гипсовом лубке.

– Димыч, а ты знаешь, где мы и который час?

– Что?! – Я сел в лодке и все-таки продрал глаза. Море было спокойное, светлое, волны, с ладонь высотой, лениво плескались по бортам лодки. Полуденное солнце жарило мою молодую лысину, а далеко, наверное километрах в трех от нас, чуть белел родной берег.

– Хорошо унесло. Ты, значит, тоже уснул?

– Прости, Димыч. Я тебя будил-будил, а потом клев был, я увлекся, а потом… Не знаю, с чего вдруг? Меня с армии так не вырубало, сам не помню, как отключился. – Он махнул рукой и стал перетрясать сумку. Моток пряжи, переданный его матерью, так и валялся на дне, издевательски выглядывая из-за моего сапога: я вам вместо еды и воды, ребятки. Макс вытряхивал на волю рыболовные снасти, старую полулитровую бутылку с капелькой теплого кваса на дне, пластинку жвачки и дурацкий брелок.

– Новый мятно-банановый вкус! – объявил Макс, переворачивая сумку вверх дном и вытряхивая крошки. – Слышь, Димыч, помирать будем