Большая книга ужасов – 79 - Мария Евгеньевна Некрасова

– Дай сюда… – Я отщипнул половину пластинки, вторую отдал Максу. Во рту пересохло, и мятно-банановый вкус не мог выжать хоть сколько-нибудь слюны, так и болтался на языке прессованным порошком. Я потянулся к бутылке с каплей кваса на дне. Не помню, когда покупал, но, судя по коричневому ободку на уровне налитого, лежала эта дрянь в сумке давно. Я поболтал квас в бутылке: ни один человек в здравом уме не стал бы это пить. Но мятно-банановый вкус обжигал язык. Я зажмурился, скрутил крышку и слизнул полкапли старого кваса:

– Фу, сахар один! – Протянул бутылку Максу.

– Ничего, соли-то вон сколько! – Он повел рукой, показывая море, и допил остатки кваса: – Фу. Давай грести отсюда, а то и правда помрем.

Я спохватился и взялся за весла. Ничего, не так уж далеко нас отнесло. Через несколько часов будем в машине, там уже дня три катается в багажнике пятилитровая бутылка воды. Теплая, конечно, ну да зато чистая, без сахара и красителей. А там и до дома доберемся… Мятно-банановый вкус во рту чуть подразмок, и было уже не так противно.

Ветерок дул слабый-слабый, а солнце жарило нещадно. С вечера я не озаботился никакой панамкой (зачем?), а сейчас жалел. Лысину выжигало как на костре, мне казалось, что она каждую минуту становится шире, волосы горят, будто деревья в лесу. Я натянул майку на голову – теперь жарило спину. Через час я уже чувствовал себя как муравьишка под лупой. Беспощадные солнечные лучи будто специально целились в меня. Я молчал, только греб и греб, чтобы все это закончилось раньше, чем меня испепелит солнце.

Макс рулил веслом, тоже натянув майку на голову, и то и дело отфыркивался, как боевой конь. Пот заливал его лицо, красное, как помидор. Он пытался почесать сломанную ногу но, наткнувшись на гипс, обескураженно крякал и ворчал:

– Во занесло-то, Димыч! И чего я вырубился? Вроде и не устал…

Но в основном он молчал, и это был дурной знак.

Берег не приближался – далеко же нас унесло. Мы плыли и плыли, а казалось, что все стоим на одном месте и будем стоять вечно, пока солнце не испепелит нас. Я выдыхался. Светлая полоса песчаного берега, такая далекая на вид, превратилась теперь в главную цель моей жизни. При этом я прекрасно знал, что вечером, самое позднее, мы с Максом будем сидеть у меня за кружкой ледяного пива, смотреть какую-нибудь чушь по телику, вспоминать, как умирали от жажды в открытом море, и смеяться. Но эта картина казалась такой фантастической – как из другой жизни или из сна.

– Смени меня на веслах.

– Ща…

Макс со своей загипсованной ногой неуклюже переползал в лодке. Казалось, он перебирается к веслам целых полчаса. Руки мои ныли, а плечи болели, на спине горела выжженная солнцем полоса кожи, не закрытая задранной на голову майкой. Обгорим мы здесь! Будем красные и облезлые, и все нас будут принимать за отдыхающих, и бабки на рынке будут заламывать цену при виде наших красных физиономий. Летом на юге только по загару и отличишь – местный перед тобой или заезжий. У нас загар ровный шоколадный и стойкий, не сходит круглый год. А по приезжим даже видно, давно ли приехали. Сперва он бледный, потом красный, потом облезлый, а там и домой пора…

Я черпнул воды за бортом и смочил майку. От теплой воды легче не стало. Макс пыхтел на веслах и обливался потом:

– Холодненького бы сейчас!..

– Не трави душу. Вечером в баню не пойду. Буду сидеть перед теликом со льдом на башке и кружкой ледяного пива.

– Точно.

Мятно-банановый вкус давно стал резиново-ацетоновым, я выплюнул жвачку за борт и смотрел, как этот комок пропадает в волнах.

– Как думаешь, какая здесь глубина?

– Хочешь проверить?

– Хочу не хочу, а мы, кажется, сдуваемся. – Макс кивнул на упругий еще вчера резиновый борт и пощупал для наглядности. Мягкий. Мнется в руках, пальцы не соскальзывают. Я пощупал сам. Вот и пойми: есть прокол или кажется. Мы бултыхались на той лодке почти двенадцать часов, немудрено, что она подсдулась. Но есть ли прокол…

– Греби, не морочь голову!

– Да ладно тебе, что тут плыть-то! – он кивнул на берег, все такой же далекий, как час назад. Казалось, он отдаляется или мы стоим на месте. – Не психуй, Димыч, доберемся. Не на лодке, так вплавь. Ты плавать-то умеешь?

– Сам такой. Ежели что – грохну тебя веслом по башке и спасусь целительным каннибализмом. И еда сразу появится, и что пить…

– Пластиковым веслом? Да за кого ты меня принимаешь?! Вот если бы деревянные были, с металлическими лопастями…

– Считай, что тебе повезло. Теперь я дождусь, пока ты первый помрешь с голоду.

Макс хрюкнул:

– Пока толстый сохнет, худой сдохнет, да, Димыч? Ладно, мне для друга ничего не жалко.

Еще через час берег будто чуть-чуть приблизился. У меня перед глазами уже плавали разноцветные круги, а голая полоса на спине окончательно поджарилась. Во рту пересохло давно и прочно, Макс опять замолчал, должно быть, экономил слюну. Я всматривался в берег и уже видел знакомые деревья на вершине горы и колючие кустики на склоне. Каких-то двести метров в гору – и там, в теньке, запаркована моя машина с водой. Ключи-то не выронил? Я перебрал на дне лодки раскиданное Максом барахло – вот они, ключики. Еще немного, еще чуть-чуть…

– Дай-ка я тебя сменю.

Еще одна рокировка в неустойчивой резиновой лодке (и правда подсдулась). Максу с его ногой было неудобно ходить, и он переместился ползком. Лодка опасно накренилась, черпнула воды…

– Замри! – Я отпихнул Макса, и лодка выровнялась.

На дне теперь плескалась лужа соленой воды, она придавала картине еще более плачевный вид. Лодка сдувается, внутри лужа, Макс в гипсе, я в отчаянии. Я схватил весла и стал грести, чтобы не думать о дурном и уже скорее, скорее добраться до берега.

Ветер поднимался – и волны вместе с ним. Они доставали до бортов, самые наглые норовили запрыгнуть в лодку. Лужа на полу росла и росла, мягкие сдувшиеся борта прогибались. Но и берег приближался! Поднявшийся ветер сам подгонял нас, и я уже мысленно распахнул багажник своей «Волги» и пил теплую воду из огромной пятилитровой бутыли.

Макс почавкал по воде здоровой ногой:

– Надо бы повычерпать.

– Валяй! – Я изо всех сил нажимал на весла: из огромного моря, полного воды, совсем нельзя пить, и я рвался к жалкой пластиковой бутылке в нескольких сотнях метров отсюда. В мире