Вдыхая тень зверя - Евгения Якушина

трубки, которую он держал, слегка отстраняя от уха, объяснение с начальством было непростым. Руднев предлагал Савелию Галактионовичу взять на себя роль Арабу[72], но тот заявил, что, являясь лицом официальным, он в полной мере несет ответственность за безопасность сопровождаемых им гражданских лиц, а также — за сохранность вверенного им народного имущества, так что ему и ответ держать.

Собственно, держать ответ Савушкину пришлось в основном за погубленный «фиат», в остальном — слава богу и пролетарской атеистической удачливости! — никто из их троицы серьезно не пострадал. Лишь у него самого и у Руднева лица были в порезах и царапинах, полученных от осколков лобового стекла, выбитого первой пулей. Белецкий же вовсе оказался невредим, равно как и подоспевшие им на выручку красноармейцы из взвода, несшего охрану наркоматовского поселка.

Неожиданное, но крайне своевременное появление армейских объяснилось тут же, на месте происшествия.

Едва лишь все его участники опомнились после взрыва, старший из охранной команды отправил нескольких бойцов в погоню за таинственными стрелками, напавшими на сыщиков, а сам объяснил героям дня — вернее, ночи, — что понесло караульных вслед за московскими визитерами.

Оказалось, всему причиной несносный старый хрыч, у которого погромили сейф и сперли бумаги.

Христофор Георгиевич при отъезде Руднева и его друзей не присутствовал. Не то из-за плохого самочувствия, не то от чрезвычайной сердитости старик забился к себе на кухню и даже отказался выйти попрощаться. Однако спустя полчаса революционный трухаль заявился в караулку и поднял невообразимую бучу, обвинив командира взвода в преступной халатности, а то и в контрреволюционном вредительстве. Что, собственно, так возбудило замшелого народовольца, красный командир не понял, но сушеный мухомор козырял такими именами, что военный решил не искушать судьбу и от греха подальше выслать по настоянию Дульского вслед московским сыщикам полдюжины вооруженных винтовками бойцов, лично возглавив экспедицию.

Услышав впереди выстрелы, комвзвода понял, что чутье на опасность не подвело бывалого подпольщика, а увидев, что угровский автомобиль обстреливают, без раздумий приказал открыть по нападавшим огонь. Последовавший затем взрыв перепугал красноармейского начальника до трясучки, поскольку в первый момент он предположил, что московские прятались от обстрела в машине. Впрочем, комвзвода быстро убедился, что в результате его приказа свои не пострадали, вновь воспрял духом и велел арестовать потерявшее всякий страх жиганье.

Разумеется, в темном ночном лесу пролетарские бойцы никого не поймали, однако одному из нападавших бандитов уйти не удалось. Впрочем, заслуги зубаловских караульных в том не было — злоумышленника достала пуля, пущенная Савушкиным.

Прислушиваясь к односложным репликам Савелия Галактионовича, Руднев тщетно пытался собраться с мыслями. Мешали ему в том два момента. Во-первых, на него потихоньку начинали накатывать усталость и апатия, как это всегда с ним происходило, когда ситуация утрачивала экстремальный накал и уже более не требовала быстроты реакции и собранности воли. А во-вторых, какие уж тут могут быть сосредоточенность и ясность мышления, если вокруг тебя хлопочут всполошенные друзья и прижигают многочисленные ранки чем-то едко пахнущим и невероятно щиплющим? Экзекуцию Дмитрий Николаевич сносил безропотно лишь потому, что ее свидетелем был четырехлетний сынишка Никитиных, младший из их шестерых детей.

— Петет? — сочувственно поинтересовался мальчонка и доверительно поведал: — Я втела с Глиской и Андлюской в плятки иглал и коленку засыб. Мамка тозе мазала, а я левел.

Чувствуя, что он и сам того гляди «залевет», Дмитрий Николаевич наотрез отказался от дальнейшей медицинской помощи, перенаправив сердобольное рвение Никитиных на второго пострадавшего, благо дело, к тому моменту переговоры Савелия Галактионовича с Трепаловым завершились.

— Александр Максимович велит нам оставаться здесь, — хмуро доложил сотрудник Московского уголовного розыска.

— Само собой, мы вас никуда не отпустим! — решительно вмешалась Екатерина Афанасьевна, накидываясь на Савушкина со склянкой своей драконьей мазилки.

Подвергнувшись неотвратимой заботе, Савелий Галактионович в первый момент взвился и взвыл, но под укоризненным взглядом малолетнего Никитина был вынужден собрать волю в кулак и, лишь время от времени ойкая, довел пересказ своего разговора с начальством до конца.

— Первым поездом Трепалов пришлет дознавательную команду и судмедэксперта. Меня он назначил ответственным за расследование инцидента, а вам, господа, велел передать, что угробленный автомобиль — результат, конечно, сильный, но не совсем тот, который он ожидал от сотрудничества старой и новой сыскной школ. Это, как вы понимаете, вольное изложение слов Александра Максимовича. Так-то он выразился куда как более крепко.

— Разрешите обратиться, товарищи?

Громыхая сапогами пуще, чем строевая лошадь подковами, в уютную гостиную никитинской дачи шагнул начальник караула и браво козырнул. За ним следовал Белецкий.

— Слушаю вас, товарищ комвзвода, — с преувеличенной заинтересованностью ответил Савушкин и с благодарным, но суровым видом отстранил от себя заботливые руки Екатерины Афанасьевны, дескать, спасибо за заботу, товарищ Никитина, но служба есть служба, боевые раны зализывать будем после, когда победит мировая революция.

— По вашему распоряжению мертвяка представили на опознание бойцам, — бойко доложил красный командир. — Никто ентого бандита не признал, стало быть, в Зубалово он не являлся. Да и не бывает здесь таких преступных элементов, на то мы тут и поставлены…

Не дожидаясь окончания доклада, Белецкий подошел к друзьям и протянул им картонную книжицу, угол которой бурел от запекшейся крови. Руднев взял удостоверение и развернул. Это был студенческий билет, подтверждающий, что его владелец получает образование на физико-математическом факультете Московского университета.

— Был при убитом, — сообщил Белецкий. — Судя по фотографии, ему и принадлежал. Может быть, имя вам знакомо?

— Имя незнакомо, но встречаться с этим типом мне приходилось, — ответил Руднев и невольно передернулся. — Это один из подручных комиссара Янсонса, которые выколачивали из меня сведения об оставленном Анатолием Витальевичем досье.

— Подручный чекиста? — прокаркал от двери скрипучий старческий голос. — Так я и думал!

В гостиную, шаркая валенками, но вполне бодро, невзирая на поздний час, вошел неугомонный соратник Чернышевского. При его появлении начальник охраны скис и поспешил ретироваться.

Окинув сыщиков придирчивым взглядом, старик выбрал в качестве основного объекта для созерцания Руднева и язвительно спросил:

— Что, ваше сиятельство, обделались небось со страху-то? А?.. Кабы не Дульский, перебили бы вас, как безмозглых курей!

Не обращая внимания на стариковское хамство, Дмитрий Николаевич с искренним чувством поблагодарил:

— Христофор Георгиевич, спасибо вам! Вы спасли нам жизнь!..

Партийный пенсионер презрительно хмыкнул:

— Не меня благодарите, а армейских!

Несмотря на вызывающий тон, старик выглядел довольным. Чувствуя, что злонравный реликт настроен благодушно, Руднев решился задать вопрос:

— Как вы догадались, что нам может угрожать опасность?

Дульский и вовсе развеселился.

— Неужто сами не допетрили, господин старорежимный сыщик? А мне-то Сеня говорил, что вы прям-таки Шерлок Холмс! — съязвил он, а после ласково обратился к Екатерине