Вдыхая тень зверя - Евгения Якушина

Николаевич имел опыт общения с этакими ежастыми субъектами и знал, что вести себя с ними следует сдержанно, но жестко, чтобы, с одной стороны, не давать им воли расходиться, а с другой — не позволять запираться в глухую оборону. Поэтому, в отличие от Белецкого, предложенную дислокацию Руднев проигнорировал и, вместо того чтобы сесть на диван, пододвинул стул и расположился сбоку от старика на расстоянии вытянутой руки.

Без лишних предисловий Дмитрий Николаевич задал ключевой вопрос:

— Христофор Георгиевич, что было в тех бумагах, которые пропали из вашего сейфа?

— Сатрап, — сердито прошамкал Дульский и воззрился на Дмитрия Николаевича с откровенной враждебностью. — В охранке-то в каком чине служили?

— На вашем месте я бы больше беспокоился о моем статусе при ВЧК, — невозмутимо ответствовал Руднев.

Старик подобрался, но злобствовать не перестал.

— Такие, как вы, у ВЧК только в одном статусе могут быть — в девастационном[67].

Руднев пожал плечами.

— Такие, как вы, тоже.

Тут уж самообладание изменило революционному реликту.

— Во-он! — выкрикнул он визгливым старческим голосом. — Чтобы духа вашего в моем доме не было!

Дмитрий Николаевич и бровью не повел.

— Христофор Георгиевич, я уважаю ваше желание сохранить тайну ваших записок, — ровно произнес он. — Официальное же дознание, как вы понимаете, будет не столь деликатно. Один человек убит, второй серьезно пострадал, а вы мало того что отмалчиваетесь, так еще и пытались замять предыдущее покушение на ваши бумаги. Некрасивая картинка получается! А в глазах ваших партийных товарищей так и вовсе — сплошная контрреволюция и мелкобуржуазное вредительство!

Дульский отвел взгляд и процедил:

— Дожили! Князь народовольцу мораль читает! За что только на смерть шли?!

— Во-первых, я не князь, а граф, — поправил Руднев. — Во-вторых, во имя чего вы и ваши единомышленники жертвовали собой и убивали других, я понятия не имею. И, наконец, в-третьих, Христофор Георгиевич, у меня очень мало времени. Я приехал сюда лишь потому, что меня попросили об этом друзья, беспокоящиеся о вашем благополучии и желающие вас обезопасить. Более никаких причин разбираться с вашим делом у меня нет. Не хотите быть со мной откровенным, я с легкой душой откланиваюсь и ухожу. Пусть органы разбираются и терпят ваши нападки. Но тогда уж не обессудьте, если сами окажетесь на допросе или если завтра неведомые злодеи проломят голову и вам.

Старик долго молчал, потирая своими могучими руками хилые коленки. Наконец он неспешно заговорил, будто бы перед тем вел долгий рассказ, в котором дошел уже до середины:

— Само собой, за такой куш можно и не одну жизнь в расход пустить… Кухарка-то моя тоже, небось, не без греха… Давно я подозревал, что она подкупленная… Вот и получила сребреники за иудничество… Эх! Никому доверять нельзя!.. Пока собственнический дух в людях не истреблен, пока сибаритская гниль в душах, где уж обычному человеку против такого искуса устоять!..

Дульский снова замолчал. Лицо его было суровым и скорбным, как у путешественника, понявшего, что добраться до заветной вершины ему не суждено.

— Христофор Георгиевич, что было в ваших бумагах, помимо мемуаров? — тихо и мягко повторил свой вопрос Руднев.

— Карта схронов на миллион рублей, а то и больше, по нынешним-то временам, — отчеканил старый революционер. — Еще в 1870-е начали формировать резерв для нужд революции. Не по банкам, а по надежным местам… Я последний, кто об этих сокровищах знает… Был последним…

Белецкий деликатно кашлянул и обменялся с Рудневым красноречивым взглядом, дескать: «Senilität!»[68] Однако Дмитрий Николаевич в своих суждениях так категоричен не был.

— Что же вы кубышку свою до сих пор не распечатали? — спросил он задумчиво смотрящего в пространство старика. — Разве революция не нуждалась в средствах?.. Или сейчас? Ведь хлеба людям не хватает?

Старик помотал головой, словно стряхивал со своих седин пепел полувековой истории, тон его снова сделался желчным:

— Распечатать-то немудрено! И промотать, и прожрать всякий сумеет! А вот на перспективу расчет иметь — тут ум нужен и воля! Сегодня большевики власть держат, а ну как завтра не сдюжат? Тогда снова в бой… Вот тогда-то средства и востребуются!

— А я-то надеялся, что «c'est la lutte finale»[69]! — не сдержался Дмитрий Николаевич.

Дульский скрипуче захихикал:

— Ишь чего захотели, ваше недобитое сиятельство!

— Можно без титулования, — парировал Руднев, — просто Дмитрий Николаевич… Так вы, Христофор Георгиевич, говорите — миллион? И где же народники свои капиталы попрятали?

— Так я вам и сказал! — снова ощетинился соратник Чернышевского.

— Христофор Георгиевич, вы отдаете себе отчет, что своим упрямством пособничаете преступнику? Если вам все равно, что он совершил убийство и женщину покалечил, подумайте хотя бы о том, что он точно не станет деньги пассионариев на благо революции использовать. Единственный способ передать ваши червонцы в руки советской власти — найти их раньше грабителя.

— Не мои, а партийные, — сердито буркнул ветеран революционного движения, — и, к вашему сведению, там не только червонцы.

— Слитки? Валюта? — без особого запала поинтересовался Дмитрий Николаевич.

— Нет, драгоценности и камни, — неохотно ответил Дульский. — Я не смогу дать точной оценки, но на них приходится около трети всех накоплений.

— Зачем так сложно? — удивился Руднев. — Драгоценности продавать хлопотно и небезопасно.

— Зато в цене они выше золота, — ухмыльнулся Христофор Георгиевич. — Червонцы что? Биржевой товар! А тут каждая вещь с историей, а то и с легендой. Можно сказать, мифический артефакт. На такой товар, гражданин старорежимный сыщик, как вам, наверное, известно, всегда покупатель найдется, который втридорога за цацку заплатит.

— Хотите сказать, что речь идет не о простых сокровищах, а о реликвиях? — навострился Дмитрий Николаевич.

Дульский впился в него острым испытующим взглядом, потом беззвучно прошелестел что-то выцветшими губами, обращаясь не то к самому себе, не то — к памяти своих революционных товарищей и, видимо, определившись наконец с непростым для себя решением, кряхтя поднялся и пошаркал обратно в свою комнату. Руднев с Белецким пошли за ним.

Не глядя ни на взломанный сейф, ни на бурое пятно на половике, Христофор Георгиевич подошел к книжному шкафу с треснутым стеклом в дверце, порылся в нем, выудил оттуда потрепанный томик Ги де Мопассана и протянул Дмитрию Николаевичу. Тот недоуменно покрутил книгу в руках, а потом открыл.

Между станиц Les Sœurs Rondoli[70] оказался тайник глубиной чуть меньше дюйма, в котором лежала пачка фотокарточек. На всех на них были запечатлены старинные украшения и культовые предметы различных конфессий. Судя по подписям, предметы и впрямь были уникальные.

— Это сокровища из партийной заначки? — уточнил Руднев и, когда Дульский кивнул в ответ, безапелляционно заявил: — Я изымаю у вас эти фотографии. Приехавший