Вдыхая тень зверя - Евгения Якушина

Афанасьевне: — Катенька, душенька моя, подай стаканчики, лапушка. Я тут настойку принес, что иркутские каторжане меня делать научили. Товарищам сыщикам для поправки нервов и нам для общего здоровья…

Катерина попыталась сказать что-то насчет больного сердца Дульского, но тот состроил такую гримасу, что товарищ Никитина решила в прения со стариком не вступать.

На столе появились стопки. Христофор Георгиевич вынул из-за пазухи флягу и слегка дрожащей рукой налил чифирного цвета жидкость всем присутствующим, включая хозяйку дома.

— Ну, за победу мирового пролетариата! — провозгласил ветеран всех русских революций и лихо тяпнул каторжанской настойки.

Остальные последовали его примеру.

Зелье оказалось куда как более обжигающим, чем снадобье для протирки разбитых коленок. В первый момент у Дмитрия Николаевича аж дыхание от него перехватило, но после по телу разлилось приятное мягкое тепло, а в груди ослаб тугой удушливый узел, что завязался и давил с того самого момента, как Руднев увидел вспышку выстрела, полыхнувшую ему в лицо.

— Так откуда вы, Христофор Георгиевич, знали, что мы попадем в засаду? — повторил свой вопрос Руднев. — И почему не удивились тому, что в нас стрелял человек, как-то связанный с ВЧК?

Старый революционер одарил Дмитрия Николаевича насмешливым взглядом и хлебнул из фляжки, более уже никому своего живительного напитка не предлагая.

— Логика, молодой человек! — назидательно подняв палец, заявил революционный патриарх. — Я же сказал вам, что утром ездил к товарищу Дзержинскому, но принять он меня не смог. Тогда я оставил для него заявление, что являюсь хранителем тайны золотого запаса революции и что желаю лично в руки Феликса Эдмундовича передать бумаги с полным описанием кладов и списком мест, где они схоронены. Заявление я запечатал в конверт и вручил дежурному сотруднику. После, когда вернулся домой и обнаружил, что бумаги пропали, позвонил этому же дежурному, сообщил о случившемся и потребовал прислать чекистов для разбирательства, поскольку на милицию надежды не имел, да еще Сеня вас — старорежимщиков — привезти собрался. Я прям так Чрезвычайной комиссии и обозначил, что хоть вы и от УГРО назначены, за вами пригляд нужен со стороны серьезных органов. Не верю я перелицованным графам! Дежурный пообещал, что товарищи чекисты немедленно будут, но никто от них, как вы сами знаете, так и не прибыл. Когда вы уехали, я решил еще раз на Лубянку протелефонировать, спросить, отчего до сих пор нет их сотрудников, ну и про ваши действия по всей форме доложить. Мало ли что… Там уже другой комиссар дежурил. Выслушал он меня и удивился, мол, какое такое заявление, какой звонок? Ничего такого в журнале не отмечено. Выжил ты, говорит, старик, из ума. Тут уж я все понял! Контра тот первый комиссар оказался! Вскрыл, верное дело, мое заявление, да и позарился на народное добро. Решил втихаря вора поймать и ценности прикарманить. А раз так, не нужны ему свидетели, которые суть дела знают. Тут уж немудрено было сообразить, что до Москвы вам доехать не дадут, потому я отправил за вами наших олухов. Решил: ничего, что они дураки дураками, глядишь, отобьют!.. Только вы не подумайте, что я из гуманизма спасать вас взялся. Просто подумал, что раз в ЧК гниль завелась, доверия им нету, а вы, по словам Сени и Катеньки, не хуже других в сыскном деле смыслите, может, и сумеете революционный схрон для молодой республики уберечь…

Старик закончил свои объяснения и еще раз приложился к фляге. Слушатели его напряженно переглянулись.

— Христофор Георгиевич, вы понимаете, — осторожно произнес Руднев, — что, если ваше предположение верно, то опасность в первую очередь угрожает вам? Злоумышленнику, кем бы он ни был, вовсе не обязательно искать похищенные бумаги. Достаточно взять вас в оборот и подвергнуть пытке. При всем моем уважении к вашей революционной стойкости, даже у вас есть предел, после которого вы заговорите.

Бывший народоволец хрипло рассмеялся.

— Предел-то оно, конечно, есть, — подтвердил он, и смех его перешел в кашель. — Только вот в моем возрасте, молодой человек, под пыткой раньше иной предел наступает. Шиш им, а не сокровища! — старик сложил и ткнул Дмитрию Николаевичу под нос мощный морщинистый кукиш. — Окочурюсь я прежде, чем заговорю. Клапана-то в котле уже слабоваты…

Глава 13

Москва была лучшим городом из всех, которые он видел.

Ее главное достоинство состояло в огромном количестве жителей. Настолько огромном, что знать всех и каждого было просто невозможно, поэтому москвичи были куда как менее любопытны до чужих дел и куда как менее приставучи, чем обитатели тех мест, где ему приходилось жить до этого времени. По крайней мере, уже через месяц соседи перестали интересоваться одинокой женщиной с двумя детьми, к которой частенько наведывались какие-то молодые люди и эмансипированные девицы. Да и нечем было особенно интересоваться: ни публичного блуда, ни мордобоя, ни загулов в маленькой квартирке в занюханном переулке близь Малой Бронной никогда не происходило, разве что иной раз жиличка — женщина по виду интеллигентная, но уж больно болезная — орала и лупила своего странноватого сына. Впрочем, кого этим можно было удивить? Обычное дело — пацан без отца. Какой с ним может быть слад без строгостей и наказаний? Тем более, по всему видать, мальчонка убогий — с придурью. Вон, даже и в классы не ходит. Не приняли, значит.

В реальное училище его действительно не приняли, сочтя слабоумным. Изобразить дурака оказалось совсем несложно, достаточно было молчать и пялиться в одну точку, вместо того чтобы отвечать на незатейливые вопросы строгого благообразного директора. Мать, конечно, потом визжала и даже улеглась посреди комнаты на полу со сложенными на груди руками, изображая покойницу и веля ему смотреть на то, как он доводит ее до гроба. Он послушно смотрел и жалел, что она лежит в гробу понарошку.

Жили они бедно, впрочем как и всегда, просто раньше он об этом не догадывался, поскольку никогда не видел по-настоящему богатых людей: тех, кто обитал во дворцах, ездил в лакированных каретах, посещал театры и покупал невообразимые наряды или сказочные сладости в волшебных магазинах с яркими вывесками и стеклянными витринами в человеческий рост. Те, кто приходил в их маленькую квартирку, почти всегда вели разговоры о том, что сладости, наряды, кареты и дворцы у богатых следует отобрать и раздать бедным, чтобы у всех всего было поровну. Он был согласен с такой позицией лишь в пункте, касающемся сладостей. Во-первых, поделить их, в отличие, скажем, от карет, вполне реально и несложно. Во-вторых, ему вовсе не хотелось иметь все то же,