Непорочная вдова - Виктория Холт

class="p">— Ветер крепчает, — произнесла она, но выражение ее лица говорило об ином, как всегда, когда он был рядом. Оно умоляло его оставаться с ней каждый час дня и ночи, оно выдавало, что счастлива она лишь тогда, когда он рядом.

Филипп внезапно повернулся к ней и сжал ее запястье. Ей было больно, но он часто был жесток с ней, и она приветствовала эту жестокость. Она была счастливее, когда он касался ее — пусть даже грубо, — чем когда он приберегал свою ласку или гнев для других.

— Я жду неприятностей от этого хитрого старого лиса, твоего отца.

Она вздрогнула. В конце концов, она была дочерью Изабеллы, а Изабелла учила своих детей важности дочернего долга. Даже в необузданной Хуане, одурманенной страстью к этому жестоко своенравному мужу, все еще жило влияние великой Изабеллы.

— Не сомневаюсь, он будет рад нас видеть, — начала она.

— Рад? Скажу тебе вот что, жена моя: он надеется, что мы сгинем в море. Он надеется взять нашего сына Карла под свою опеку и править Кастилией и Арагоном как регент при мальчике. Вот на что надеется Фердинанд. А мы стоим у него на пути.

— Этого не может быть. Он мой отец. Он любит меня.

Филипп рассмеялся.

— Это твои глупые бабьи рассуждения. Твой отец никогда не любил ничего, кроме корон и дукатов.

— Филипп, когда мы будем в Кастилии, не запирай меня. Позволь мне быть с тобой.

Он склонил свою красивую голову набок и сардонически улыбнулся ей.

— Это зависит от тебя, дорогая. Мы не можем показать народу Кастилии безумную.

— Филипп, я не безумна... я не безумна... не тогда, когда ты добр ко мне. Если бы только ты был ласков со мной. Если бы не было других женщин...

— А, — усмехнулся Филипп. — Ты просишь слишком многого.

Затем он рассмеялся и обнял ее за плечи. Она тут же прильнула к нему, ее лихорадочные пальцы вцепились в его дублет. Он посмотрел на нее с брезгливостью и, отвернувшись, чтобы уставиться на вздымающиеся волны, сказал:

— На этот раз ты будешь мне повиноваться. Больше ничего похожего на дело Кончильоса, а?

Хуана задрожала.

— Ты забыла тот случай? — продолжал Филипп. — Ты забыла, как, когда твой отец стремился стать регентом Кастилии, этот предатель Кончильос убедил тебя подписать письмо с одобрением действий твоего отца?

— Я сделала это, потому что ты никогда не бывал со мной. Тебе было все равно, что со мной станется. Ты проводил все время с той крупной фламандкой...

— Значит, ты предала меня из ревности, да? Ты сказала себе: «Я послужу отцу, и если это значит, что я стану врагом своему мужу, какое мне дело?»

— Но мне было дело, Филипп. Если бы ты попросил меня, я бы никогда этого не подписала. Я бы сделала все, что ты просил.

— И все же ты знала, что, подписывая то письмо, идешь против моей воли. Ты встала на сторону отца против меня. Ты думала, что немного отомстишь, потому что я предпочел тебе другую женщину. Взгляни на себя порой, моя королева. Подумай о себе, а потом спроси себя, почему я предпочитаю проводить ночи с кем-то другим.

— Ты жесток, Филипп. Ты слишком жесток...

Он сжал ее руку, и она снова стерпела боль. У нее мелькнула мысль: завтра останется синяк. И она будет целовать эти синяки, потому что это следы его пальцев. Пусть он будет жесток, лишь бы не покидал ее.

— Прошу тебя помнить, что случилось, — тихо сказал Филипп. — Кончильос был брошен в темницу. Что с ним там стало, я не знаю. Но это справедливая награда, не так ли, моя желанная, для человека, который встал между мужем и женой? А что до моей маленькой королевы, моей вероломной Хуаны, ты знаешь, что случилось с ней. Я упрятал ее. Я сказал: «Моя бедная жена страдает от видений. Она унаследовала безумие от своей сумасшедшей бабушки, старой дамы из Аревало. Мне скорбно, что я должен на время скрыть ее от мира». Помни. Ты снова свободна. Ты можешь какое-то время побыть разумной женщиной. Ты можешь отправиться в Кастилию и потребовать свою корону. Но берегись, как бы тебе не оказаться снова отрезанной от мира.

— Ты обращаешься со мной самым зверским образом, Филипп.

— Помни об этом, — пробормотал он, — и пусть это будет тебе уроком.

Он повернулся и ушел, а она долго с тоской смотрела ему вслед. С какой грацией он шел! Он был словно бог, сошедший на Землю с каких-то языческих небес. Она хотела бы укротить свое желание, но не могла; оно захлестывало все ее чувства, весь рассудок. Она была готова отбросить гордость, достоинство, приличия — все, что, как учила ее мать, было наследием принцессы Испании, — все это она отринула бы ради одного короткого часа безраздельного внимания Филиппа.

***

На борту случилась беда. Несколько часов назад, когда они вошли в Ла-Манш, на море и в небе воцарилось странное затишье, длившееся почти час; затем внезапно поднялся ветер, небо потемнело, и разразился шторм.

Хуана покинула свою каюту; ветер рвал ее платье и выбивал волосы из-под головного убора. Она смеялась; ей было не страшно. На борту не было никого, кто боялся бы смерти меньше, чем она.

— Мы умрем вместе! — кричала она. — Теперь он не сможет меня бросить. Я буду рядом с ним; я обниму его, и мы встретим Смерть вместе... наконец-то вместе.

Две ее женщины подошли к ней; они решили, что ею овладевает приступ безумия. Это было понятно. Все на корабле были в ужасе и боялись, что никогда не доберутся до Кастилии.

— Ваше Высочество, — сказали они, — вам следует молиться.

Она повернулась к ним с широко раскрытыми, дикими глазами.

— Я так много молилась, — тихо сказала она, — и мои молитвы редко были услышаны. Я молилась о любви. Мне было отказано в ней. Так почему я должна молиться о жизни?

Женщины переглянулись. В этих взглядах читалось: «Сомнений нет, безумие близко».

Одна из них прошептала:

— Ваша матушка желала бы, чтобы вы молились, будь она здесь.

Хуана умолкла, и они поняли, что она думает о королеве Изабелле.

— Я должна сделать то, чего она бы хотела, — пробормотала она словно про себя. Затем крикнула: —