Рассказы старого пограничника - Николай Андреевич Михаевич

Андрей принес рядно, которое должно было служить раненому вместо носилок. Олесь и Тимофей взяли Степана и бережно унесли. Платон пошел впереди.

Село спало глубоким сном. На бледно-голубоватом небе тускло мерцали звезды. За лесом загоралась первая заря.

Ирина задержалась в саду. Андрей привлек ее к груди.

— Ты тоже, Иринка, на остров?

— Нет, я их только провожу… Я должна быть в фольварке.

Андрею хотелось сказать Ирине что-то такое хорошее, чтобы запомнилось на всю жизнь. Но он не находил слов.

— Может, больше не встретимся, Иринка? — сорвалось у него.

— Что ты, родной? Не говори такое, — ответила девушка и, поцеловав его, быстро пошла за товарищами.

Андрей долго смотрел ей вслед, потом перевел взгляд на улицу. Земляное село на рассвете напоминало кладбище: землянки походили на могилы, а дом Хамловича — на огромную сторожку. В предутренней тишине листья деревьев позванивали тревожно, настораживающе. Где-то пропел петух, затем дружное «ку-ка-ре-ку» прозвучало по всей деревне. Захлопав крыльями, отозвался во дворе и петух старосты.

Еще раз взглянув на дорогу, Андрей вернулся во двор и принялся за чистку лошадей, потом накормил их, напоил.

Хамлович в эту ночь спать не ложился. Он то всматривался в слепое окно, прислушивался — нет ли вблизи кого-либо, то в волнении бегал по просторной горнице, обдумывая, как утихомирить мужиков и помочь Неродзинской. Наконец он вышел на крыльцо и вполголоса позвал Андрея.

— Что угодно, Каленик Нестерович? — спросил батрак, делая вид, что протирает спросонку глаза.

— Сбегай к десятским, — приказал староста. — Передай, пусть немедленно поднимают людей на работу в фольварк. Своим старикам тоже скажи, чтобы лояльно собирались.

Андрей ушел. Хамлович осмотрел лошадей, вернулся в дом. В горнице его встретила заметно осунувшаяся за ночь пани Зося.

— И вы не спите? — спросила она старосту.

— Признаться, заснуть не мог, — ответил Хамлович. — Мысли всякие лезут в голову, да и о выводе мужиков на поля вашей ясновельможности надо было подумать.

— За это, Нестерович, спасибо вам, — сказала Зося, словно не она бранила старосту на чем свет стоит. — Большое спасибо!

— Не стоит благодарности, — ответил Хамлович, польщенный тем, что пани величает по отчеству. — Разве я мог поступить иначе? — Староста подошел к окну. — Кажется, ваш сержант прибыл. Что бы это значило?

Передав взмыленного коня панскому кучеру, сержант вбежал в дом. По его лицу все поняли, что явился он не с радостной вестью.

— Что случилось? — строго спросила пани Зося.

— Случилось большое несчастье, ваша ясновельможность, — ответил сержант, не глядя в лицо Зосе. — Забастовщики разоружили часового и освободили Лукашевича. Я его ранил, но схватить не удалось — как в воду канул.

Зося с презрением посмотрела на нескладного сержанта.

— Прошу подать мой фаэтон, — сказала она Хамловичу. — Я должна сейчас же быть в фольварке. А вы, — пани зло глянула на сержанта, — вы останетесь здесь. Помогите старосте вывести на поля мужиков, в фольварке все равно от вас пользы мало…

Выезжая со двора, Неродзинская сказала Хамловичу:

— Постарайтесь, Нестерович, вывести как можно больше… Если что — припугните оружием…

— Все будет сделано авторитетно, ваша ясновельможность.

Проводив пани Зосю за село, Хамлович с сержантом пошли по землянкам. Постукивая в двери и подслеповатые окошечки, по улице суетились десятские. Громко выкрикивая угрозы, они выгоняли крестьян на улицу. Если кто отказывался — вытаскивали из землянок силой. Десятским помогали старики, надеявшиеся заработать сена.

Староста и сержант ворвались в землянку Каменюка, приказали старику и Ольге немедленно собираться в фольварк. Те долго доказывали, что пойти к пани не могут, что у них на корню еще стоит своя рожь, но сержант пригрозил за неподчинение властям применить оружие.

— С каждого двора берете по человеку, а почему же с нашего двоих? — отозвалась все время молчавшая мать Олеся.

— Потому что у них нет таких висельников, как у вас, — ответил Хамлович. — И если будете прекословить, то и третьего возьму, тебя, старую ведьму, погоню!

Кончилось тем, что сержант вытолкал старика и Ольгу на улицу. Овзичане стояли с поникшими головами: всем видно было, что идут Каменюки на помещичье поле не по доброй воле. Вслед за отцом Олеся и Ольгой сержант привел под винтовкой Пелагею.

Нестройная колонна овзичан вышла из села, когда уже рассвело. Шли они, понурив головы, стыдясь взглянуть друг другу в глаза.

VII

Миколка больше бежал, чем шел. В темноте все казалось незнакомым, неестественным и вызывало страх. Небольшой кустарник он принимал за приготовившегося к прыжку волка, сломанную ольху — за легионера; даже ручей, пробегавший у гребли, над которым мальчик не раз сиживал днем, вслушиваясь в его журчание, теперь издавал какой-то незнакомый, таинственный шум.

По спине Миколки пробегала дрожь, от ужаса он порой закрывал глаза, но ни разу не подумал вернуться в Овзичи. Мысли были заняты одним: выполнить поручение матери, предупредить дядю Тимофея и его друзей о том, что в фольварк на работу идут крестьяне. Миколка не понимал, что в этом плохого, но знал, что раз их ведет староста, так зло кричавший на мать, — значит, все не к добру.

Вбежав в казарму, пастушок глянул в полумрак. За столом в углу он заметил человека и, узнав Тимофея, дежурившего по стачкому, бросился к нему.

— Дядя Тимофей, Хамлович ведет в фольварк мужиков! — крикнул он на бегу. — Мама наказала: передай, мол, так и так, скажи, чтоб готовились…

— Спасибо, дружок, — ответил тихо Тимофей. — А как же это ты не побоялся идти один ночью?

— Мать предупредила, что это очень важно, — ответил уклончиво Миколка, поглядывая на зашевелившихся на нарах людей, и, вспомнив, как ему ночью было страшно, тяжело вздохнул.

Тимофей собрал стачком. Было решено выслать навстречу крестьянам делегацию, уговорить их вернуться домой, а если не удастся, — просто не допустить к работе.

Через несколько минут рабочие запрудили весь двор. За частоколом, огибавшим фольварк, показались крестьяне с косами, серпами и граблями. Шли они молча, опустив головы, впереди двигались старый Каменюк и Ольга — староста выставил их напоказ, чтобы сбить с толку бастующих.

У въезда в фольварк овзичан встретила делегация стачкома.

— Что же это, братцы, выходит, вы решили погубить нас? — обратился к ним Тимофей. — Неужели вам паны ближе, чем рабочие люди?

— Да мы что? К рабочим мы ничего не имеем и зла им не хотим… Нам бы только сенца немного, — ответил, потупив взгляд, дед Дмитрий.

— А ну-ка, ослобони дорогу! — крикнул Тимофею Хамлович. — Ваша песенка спета! А ежели головы потеряли не совсем, то консолидируйтесь до гурту, так будет лучше.

— Не дождетесь вы этого, пане староста, — сказал зло Тимофей, но, заметив среди крестьян старого Каменюка,