Рассказы старого пограничника - Николай Андреевич Михаевич

— Принимайте людей, — сказала она Яблонскому.

Овзичане пропустили во двор помещицу, направились за Яблонским к воротам. Тимофей шагнул им навстречу.

— Если не хотите неприятности, пане управитель, идите отсюда прочь! — сказал он спокойно. — А вас, братцы, — обратился он к крестьянам, — прошу ради голодных детей и стариков, доведенных до отчаяния, вернуться на свои нивы… Пока хозяйка не удовлетворит требования бастующих, к работе мы никого не допустим!

У ворот раздался шум, все повернули головы. Казимир запер ворота изнутри на большой замок и заявил, что рабочие никого постороннего во двор не пропустят. К нему подошла пани Зося. Она крикнула, умиротворяюще подняв свои холеные руки:

— Что вы делаете, пан Казимир? Опомнитесь! — и шепотом, подойдя поближе, сказала: — Казик, я тебя прошу, не упрямься… Открой… Так будет лучше и для мужиков, и для нас.

Казимир встретился с ней взглядом, отступил назад.

— Я не могу этого сделать…

— Тебе неудобно перед товарищами? — шепнула она. — Это верно, тогда передай ключ незаметно мне… Ведь ты поляк… И мой любимый… Ну?!

Казимир резко отстранил протянутую руку Зоси.

— Отцепитесь! Ворота я не открою и ключа никому не дам.

Тогда Неродзинская повелела открыть ворота. Казимир отказался исполнить приказ. Разгорелся спор. На подмогу помещице поспешили Хамлович и сержант. Делегаты рабочих во главе с Тимофеем преградили им дорогу. На Тимофея неожиданно набросились Яблонский и Хамлович, при помощи сержанта оттянули его от ворот.

— Лезьте через забор, сбивайте с ворот замок! Запрягайте лошадей и немедленно в поле! — кричала пани Зося крестьянам.

По обе стороны ворот заволновались. Казимир и другие рабочие уговаривали крестьян вернуться домой, а крестьяне советовали рабочим решить спор с хозяйкой после уборки хлеба.

— Мы вам зла не желаем, нам только бы сенца заработать… А пани обещает! — выкрикнул дед Дмитрий.

Первым взобрался на забор Хамлович, за ним Яблонский, потом с полдесятка овзичан. Рабочие поднялись стеной и опрокинули их. Казимир толкнул Хамловича, тот неуклюже скатился на землю.

— Казик, опомнись, пока еще не поздно! — истерически закричала Зося. — Последний раз тебя прошу!

— Наших бьют! — взвыл староста, и толпа, застывшая на миг в оцепенении, вдруг колыхнулась, подступила к воротам. Туда протиснулся и дед Дмитрий.

— Э, братцы, так совсем не годится, — пробасил он. — Мы ведь тоже силу имеем… — Дед Дмитрий был бледен. Взмахнув над головой кулаком, он решительно шагнул к забору. — У вас свое болит, а у нас — свое, — сердито произнес он. — Потому лучше посторонись!

Старик полез на забор, за ним еще несколько крестьян, и это решило исход столкновения. Десятки людей взметнулись над воротами, опрокинутых людей заменяли другие, толпа ворвалась во двор. Забастовщики пытались остановить поток, но овзичане взяли верх.

Через несколько минут широкий двор фольварка наполнился знакомым гулом. Ржали отстоявшиеся кони, тарахтели повозки и лобогрейки, звенели голоса. Неродзинская благодарно посмотрела на старосту, который, не уступая Яблонскому, бойко отдавал распоряжения.

У лобогрейки стояла Ольга. Она беспокойно оглядывалась. Потом, подойдя к свекру, шепотом спросила:

— Что же будет дальше, тятенька?

— А бог его знает, — ответил старик. — Садись, дочка, поедем, другого выхода сейчас нету.

Старый Каменюк сел верхом на лошадь, подождал, пока Ольга взобралась на сидение лобогрейки, и, тронув поводья, молча вслед за дедом Дмитрием направился к воротам. Пани Зося приветствовала крестьян платочком:

— Слава патриотам великой Польши!

Колонна двигалась медленно. Впереди с двумя охранниками ехал Яблонский. Встречая парные и одиночные пикеты бастующих, он поспешно снимал их, неподчинявшихся с остервенением избивал и мчался дальше.

— Зря стараешься, «хорек», вот Олесь подошлет своих ребят, сразу по-другому затанцуешь, — неслось ему вслед.

В последнее время в фольварке и в селе все чаще стали поговаривать о том, что в лесу появились партизаны и что за главного у них Олесь. Прошла даже весть, будто он собирается напасть на фольварк Неродзинской и наверняка помешает штрейкбрехерам сорвать забастовку.

Поэтому и овзичане, и снятые пикетчики с надеждой посматривали на лес и на дорогу, ведущую из Шмаругов. Послышались крики. Крестьяне заволновались.

— Что случилось? — спросила Ольга. — Может, Олесь?

Старик приподнялся. По полю, путаясь во ржи, бежали Пелагея и еще несколько женщин, за ними, потрясая винтовкой, гнался охранник.

— Нет, не Олесь… Это люди порешили убежать… А панские — в погоню, значит, за ними, — ответил он. — При случае и мы уйдем, дочка.

Олесь и Степан поселились в заброшенном блиндаже на небольшом острове, окруженном зыбким, непроходимым болотом. Кто на нем отсиживался в дни войны: немцы или русские солдаты — ни в фольварке, ни в селе не знали. Вместе с Олесем и Степаном на острове хотели остаться Тимофей и Платон, но Олесь не разрешил.

— Когда надо будет — покличем, а пока вы нужнее в фольварке. Да не забудьте поблагодарить деда Евтихия за это убежище.

Тимофей и Платон ушли. Олесь очистил блиндаж от перегнивших листьев, которые служили кому-то постелью, натаскал веток и свежей травы, уложил на них раненого товарища. Остаток ночи он провел у изголовья Степана.

— Ну, вот мы и партизаны, — сказал, засыпая, Лукашевич. — Как в жизни все просто…

— Спи, Степа, об этом поговорим после, — ответил Олесь.

Лукашевич уснул с улыбкой на устах: вероятно, ему снилось что-то приятное. Вглядываясь в бледное лицо товарища, освещенное первыми лучами солнца, пробивавшимися в блиндаж через крошечное окошко, Олесь вспомнил их первые дружеские встречи. Тогда они оба были мечтательными юношами, представляли жизнь только в розовом цвете. Степан хотел стать кузнецом, а Олесь — слесарем.

Мечты молодых людей сбылись: один стал за наковальню, другой — к слесарному верстаку в мастерской Неродзинских. Это были самые счастливые минуты в их жизни. Но вскоре наступило горькое разочарование. Труд мастеровых оказался тяжелым, изнуряющим. Развеялись их розовые мечты. Друзья рассчитывали хорошо зарабатывать, но в день получки приносили копейки — денег не хватало ни на питание, ни на одежду. Они надеялись, что, получив хорошую специальность, не будут, подобно отцам, искать поденную работу, но эти надежды вскоре сменились постоянным беспокойством за будущее. Олесь и Степан поняли: не угоди управителю, а тем более пану или пани, — в любую минуту окажешься на улице.

Так оно и получилось. Стоило им поднять голос против произвола молодой помещицы, и оба остались без места и без куска хлеба.

«А Степану-бедняге совсем не повезло, — размышлял Олесь. — Сиротою рос. Полюбилась девушка, женился, но она вскоре умерла от чахотки. А как он ее любил!»

Взяв карабин, отнятый у охранника, Олесь отправился осмотреть остров и раздобыть чего-нибудь покушать. На острове оказалось еще два блиндажа и много окопов, связанных траншеями.