Пригоршни талого света - Юрий Семенович Манаков

Илья, глядя в окно из салона рейсового автобуса на пробегающие мимо роскошные коттеджи, раздумчиво покачал крепкой головой. Что мы за народ… неосторожный, незлопамятный, доверчивый и безалаберный… хотя, может, в этом и есть наша сила, широта и отличие от других… некоторые вон при непрекращающейся после гибели великого Советского Союза турбулентности так самозабвенно и бессовестно принялись сочинять и перевирать свою куцую, в общем-то, историю и надувать щёки о прошлом своём величии, что и читать-то такую чушь даже как-то неловко. А у нас столько всего прожито и нажито за более чем тысячелетнюю историю, что хватит не на одну сотню увесистых академических томов, мы же беззаботно сами от себя отмахиваемся, а некоторые перевёртыши из бывших наших и свеженапечённые «учёные» из инородцев так еще и активно приворовывают, откусывая жирные куски от российских былинных и героических, достославных событий и хроник. Щедрость с нашей стороны не вполне уместная. Каждый сверчок должен знать свой шесток… сказочники грёбаные…

После 45-го, по возвращении Сахалина и Курил, советская власть не стала прибегать к излюбленным некоторыми известными этносами методам выжженной земли, просто перестроила добротные каменные здания, причалы, рыбозаводы, целлюлозно-бумажные комбинаты под свои нужды, а красивое, с загнутыми в восточном стиле черепичными крышами здание бывшей японской управы отдали под музей, в ограду которого свезли со всего острова чудовищные по размеру мортиры и корабельные пушки времён русско-японской войны.

Не стали ровнять с землёй на городском кладбище, что по улице Зелёная, и братскую могилу японских солдат и офицеров, погибших здесь летом 45-го. Даже наоборот, проявляя уважение к павшим, прибрали и облагородили участок вокруг обелиска, и на памяти Алькова ежегодно 15 августа на день поминовения сюда прилетали из Японии престарелые родственники и потомки, чтобы возложить цветы и провести положенные в таких случаях религиозные буддийские обряды. Островные власти этому не препятствовали.

Проехали Большую Елань, и автобус свернул на запад в сторону улицы Мира, к стадиону у изножья канатной дороги на турбазу «Горный воздух». Пока вроде всё узнавалось, радовала обильная застройка новыми микрорайонами и коттеджами пологих предгорий. Но вот чего уж точно не ожидал увидеть Илья, так это взмывающего ввысь кафедрального, с пятью золотыми куполами, собора рядом с ансамблем «Победы» и постаментом с установленным еще в далёкие шестидесятые легендарным танком Т-34.

Было чему удивляться. В ту советскую бытность, когда Илья жил и работал на острове, в Южно-Сахалинске не было ни одного православного храма, и даже местонахождения той деревянной церкви, что окормляла здешних прихожан до нашествия японцев, никто бы теперь не указал. В лучшем случае был бы кивок в сторону обрывистого берега извилистой Сусуи: где-то, мол, там, в частном секторе…

Да и, положа руку на сердце, надо признаться, что в годы кромешного атеизма, а семидесятые и восьмидесятые можно смело отнести к этому периоду, мало кто заходил в храмы помолиться, больше поглазеть на почившую, по мнению власти, «опиумную» религиозную старину. Правда, на великие православные праздники, особенно на Пасху, храмы наполнялись народом, и не только верующими, тянуло сюда и тех, у кого пусть и на донышке души, но теплилась родовая память.

Альков, как и все его близкие, был крещён во младенчестве и даже где-то в комоде лежал его медный крестик. Сказать, что Илья был вопреки времени глубоко воцерковлённым – это покривить душой. Как и всё его поколение с первого по третий класс носил на груди значок-звёздочку октябрёнка, до седьмого ходил в пионерах, пришёл день – вступил в комсомол. Однако вечерами, перед тем как уснуть, мальчишка, лежа в постели, неслышно нашёптывал имена родных и просил Бога дать им здоровья и почему-то счастья… Годам к шестнадцати парень стал это делать реже, но, чтобы совсем забыть, такого не было.

Пока автобус сворачивал с площади Победы, навеянная только что увиденным вспомнилась показательная история, случившаяся на четвертом университетском курсе при сдаче зачёта по научному атеизму. Был и такой, с сегодняшних высот странный, но в те годы обязательный во всех вузах предмет.

Илья тогда уже второй год как перевёлся на заочное отделение, уехал на Сахалин, отпустил бороду и теперь прилетал в Иркутск только на сессии. Научный атеизм, как, впрочем, и впоследствии научный коммунизм, его интересовали мало. Душой парень чувствовал какую-то необъяснимую фальшь, начётничество и притянутость многого за уши в этих дисциплинах, несмотря на олицетворяющие их чрезвычайно авторитетные для того времени имена, такие как та же неразлучная «бородатая» тройка: Маркс, Энгельс и Ленин.

Предмет вела высокая и статная преподавательница, говорила она ровным, приятным голосом, но в смысл лекций Илья совсем не вникал, и он бы, скорее всего, умер от скуки или, на худой конец, уснул за плоским учебным столом, но сделать этого ему не позволяла сама необыкновенная атеистка. Альков в открытую любовался этой женщиной, лицо которой было словно списано с иконы, строгое и одухотворённое, глаза такие выразительные, что, глядя в эти бездонные синие озёра, невольно хотелось петь, да и женская фигура в приталенном облегающем костюме казалась абсолютно безупречной и влекущей к себе… Илья к тому времени уже был женат около четырёх лет, да и до женитьбы случалось иногда бывать далёко от монашеских воздержаний.

А сейчас перед группой заочников вдоль доски с мелом в руке прохаживалась не только редкая по красоте женщина, в ней чувствовалась та русская сила и надёжность, которая в прошлом, когда еще не были порушены вековые народные и православные устои, позволяла таким вот истинным хранительницам очага не только рожать по десять – двенадцать ребятишек, но и поднимать всех их на ноги, растить, чтобы потом, в старости, на печи сказывать уже бесчисленным внучатам разные бывальщины и сказки.

Между тем настал день сдачи зачёта. Илья взял билет, пошёл готовиться. Хотя к чему готовиться, что вспоминать, если даже книги не открывал, словно боялся, что может подхватить что-то нехорошее. И потом, если бы в предмете «атеизм» существовало хоть маленькое окошко для иного взгляда и мнения, кроме безапелляционного марксистско-ленинского, было бы поле, да что там целое поле, хватило бы и лужка зелёного и свежего для горячей дискуссии, тогда бы Илья, возможно, и пересмотрел, смягчил свои взгляды. Однако здесь всё холодно мерцало неживым и отталкивающим, всё было настолько не терпящим другого мнения, будто подразумевало знаменитое чеховское: «этого не может быть, потому что не может быть никогда…».

– Так, готовы? Что ж, слушаю. – Бездонные глаза преподавательницы на секунду смутили Илью. Слегка закружилась голова. Но…