Пригоршни талого света - Юрий Семенович Манаков

– Однако любопытно, – в некотором замешательстве произнесла Ушанова и усмехнулась: – Еще вчера эти служители культа и шагу не могли ступить без нашего разрешения, за все свои действия еженедельно отчитывались перед нами в исполкоме. А теперь, нате-ка, полезли учить и командовать…

– Времена меняются…

– Но партия и мы, я уверена, не дадим этим попам далеко зайти. Мигом осадим, – жёстко выдавила из себя Ушанова и громко хлопнула дверью.

Жёлтый листок оторвался от ветки и наискосок, преломляясь в прозрачном воздухе, невесомо полетел к земле. Он оказался последним на берёзе, что росла в углу у забора; сквозь её голые гибкие ветви хорошо просматривались на горизонте склоны и вершины скалистых гор и ущелье, из которого выбегала невидимая отсюда речка Журавлиха.

Отец Иоанн и Альков сидели на лавочке у крыльца и любовались безветренным и солнечным полднем. Послезавтра Покров Пресвятой Богородицы, а следом зазимки, стужа и снега. Здесь, в Алтайских горах, сугробы, по обыкновению, высокие, до четырех-пяти метров, а в городе они чуть пониже – полтора-два. Но это еще только будет когда-то, и тем ценнее такие вот погожие деньки, в которые душа напитывается светом и приуготовляется к морозным и метельным испытаниям.

– В армию меня призвали в сорок четвертом, в такую же осеннюю пору, – промолвил батюшка. Предпраздничная проповедь была записана, и теперь самое время просто, без микрофона, побеседовать. – Послали не на фронт, а во Владивосток, на флот. Помню, как матушка, она набожной была, перед отправкой просила, что, если настигнет крайний миг, успеть обратиться с молитвой к Богу, и Он, дескать, не оставит… А я – комсомолец, отличник учёбы, в те годы на причуды матери посматривал снисходительно, считал это всего лишь пережитком царского прошлого. И в этот раз едва не отмахнулся от материнского напутствия, однако что-то остановило меня, и я, обняв и расцеловав на прощанье мать, запрыгнул на ступени тронувшегося вагона. В августе сорок пятого на пути в Порт-Артур наш катер в шторм подорвался на японской мине и затонул. Мы, кто выжил, кое-как держимся на воде, нас бьёт волнами, сил больше нету, вот она, смертушка… И вдруг меня, как током всего пробило – мамочка же сказала… И я что есть духу закричал, взмолился посреди этой солёной бездны: «Господи, спаси нас, Боже! Если я останусь жив, то – клянусь! – посвящу себя всего служению Тебе!..» И буквально через считаные минуты из лилово-чёрной темноты волна выбрасывает нам, барахтающимся, толстое то ли бревно, то ли часть какой-то мачты. Мы, а нас в живых осталось четверо, облепляем его и до утра держимся. С рассветом шторм стихает, а вскоре и нас подбирает советское военное судно. После Победы над Японией и демобилизации из Порт-Артура я поехал в Харбин, там тогда еще действовало несколько православных храмов. Вот один из них я и начал посещать, там же спустя год и был рукоположен. В конце сороковых вернулся в Союз, и меня определили в Семипалатинскую и Усть-Каменогорскую епархию.

– Значит, вы уже почти сорок лет служите?

– Да, без малого… – Батюшка помолчал, раздумчиво покивал своим мыслям и, усмехнувшись по-доброму, продолжил: – Всякое за эти годы случалось. При позднем Сталине наступило некоторое послабление, зато Хрущёв, когда развенчал культ личности, с новой силой принялся, как он сам говорил, за «окончательное искоренение церковного мракобесия», при этом везде кричал и топал ногами, обещая по телевизору показать последнего попа. Это было самое беспокойное время за все годы служения: бывало, по ночам били окна камнями, писали краской на воротах разные непристойности, подбрасывали записки с угрозами расправиться не только со мной, но и с матушкой и чадами. Но я всё так же служил в храме литургии, проводил обряды крещения, венчания, отпевал усопших. Власти с меня требовали ежемесячного отчёта, и непременно чтобы письменно, с фамилиями, адресами, местом работы тех, кто обращался ко мне.

– То есть обязывали вас доносить?..

– А это уж как посмотреть… – Батюшка вздохнул. – К примеру, провожу обряд крещения, записываю в журнал учёта данные крёстных. Мужчина называет себя, место работы, свою инженерную должность. Я делаю вид, что не расслышал и переспрашиваю: как вы сказали, слесарь такой-то, и так глубокомысленно и медленно вместо имени и отчества Иван Петрович произношу «Пётр Иванович». Не могу же я предупредить его, что данные уйдут в исполком и для него будут последствия нехорошие. Кто-то сообразит и понимающе закивает, так, мол, точно – слесарь по ремонту тракторов Пётр Иванович, а некоторые, сколько им ни намекай, стоят на своём – вы, дескать, ошиблись, и с гордостью: «Инженер я, и зовут меня Иван Петрович. Именно так и – точка!» Здесь уж я развожу руками… А однажды приехала венчаться аж из Семипалатинска, за двести вёрст одна пара. В сумерках нашли мой дом, постучались, объяснили. Проведя обряд венчания, я, как обычно, раскрыл журнал, чтобы записать их данные. Оказалось, он директор средней школы, невеста – учительница литературы. Как писать такое, их же сразу и уволят, и ославят, а сказать им открыто боюсь, вдруг подосланные… Вот и мнусь над листком, обмакну ручку в чернильницу, поизучаю перо на свет, загляну с надеждой в глаза новобрачным, опять обмакну ручку. И тут мужчина догадался и говорит: «А вы запишите меня токарем, а жену бухгалтером и фамилию Скворцовы смените на Воробьёвых». У меня камень с души упал, как я обрадовался, что этот человек понял всю сложность моего положения и осознал грозящую им опасность.

Около года посчастливилось Илье общаться с отцом Иоанном. Несколько раз, оказавшийся в нужное время здесь, он помогал разгружать стройматериалы в церковной ограде, привезённые на возведение отдельно стоящей крестильни. Уже был залит фундамент и намечено место под объёмную купель-баптистерий, где бы можно было трижды погружать и взрослых крещаемых, а в крещенскую ночь всем желающим окунаться в студёную целебную воду. Видел Альков и хранящийся от дождя под навесом огромный кедровый фронтон, на котором умелой рукой батюшки был искусно вырезан диск солнца с расходящимися лучами. Однако, когда подняли стены и перекрыли крышу и пришёл день поднимать фронтон на место, батюшка неожиданно слёг, и вскоре его увезли в больницу, откуда отец Иоанн уже не вернулся живым. У старика остановилось его доброе и отзывчивое сердце.

История с крестильней имела странное продолжение. На место отца Иоанна епархия прислала нового настоятеля – иерея Виталия. Высокий, подвижный, рыжебородый, этот примчался на городское радио по первому зову и сразу отличился, заявив