Пригоршни талого света - Юрий Семенович Манаков

прикрывали всего наполовину, вот, может, из-за этого, когда ближе к полуночи прогорало топливо, по полу и начинало тянуть холодом. Илья стал поуже оставлять щель на дверце поддувала и поглубже топить задвижку в вытяжной колодец. Задвинет, постоит минут пять-десять над остывающей плитой, повтягивает носом припечного воздуха: нет ли угара, и, бесшумно пройдя в комнату, забирается к жене под одеяло. Одиннадцатимесячная крохотуля-доченька посапывает рядышком в своей качалке-кроватке.

Свой рискованный эксперимент Альков довёл до того, что уже почти вплотную к трубе загонял задвижку внутрь и оставался маленький зазор, не больше сантиметра, слегка надавить – и вытяжка будет полностью перекрыта. Однако до того опостылела эта сквозняковая потяга по низу, ни ребенку поползать по тёплым половицам, изучая комнатный мир, ни самому полежать на расстеленном покрывале рядом с играющей доченькой, подсовывая ей забавные погремушки, кубики и мячики, что Илья, не имея большого опыта житья в своём доме с печным отоплением, в прямом и переносном смысле потерял нюх.

Накануне он засиделся за письменным столом до полуночи и в первом часу, перед тем как идти спать, вышел на кухню, присел перед печкой, прихваткой открыл чугунную дверцу, заглянул в пышущее жаром чрево, вроде всё прогорело, так, кое-где в углах мерцали синие угольки, что ж, можно еще чуток прикрыть задвижку, чтоб до утра не выветрило…

Обычно чуткий и неспокойный, сон у Ильи нынче был, на удивление, глубоким, и неизвестно, чем бы всё закончилось, не заплачь под утро Настенька, да так неожиданно громко и требовательно заревела она, что Альков мгновенно подскочил с постели, но тут же опять рухнул на подушку, едва не потеряв сознание, такая резь по всей голове, будто кто её шашкой смахнул. Рядом, не просыпаясь, застонала Татьяна… Превозмогая боль, Илья перевалился с кровати на пол и пополз к входной двери, он уже хватил угарного газа и теперь знал, что делать. Через минуту, перегоняемый потоками морозного воздуха, он подполз опять к койке, обернул жену в одеяло и, ухватив за плечи, стащил на половицу. Татьяна пришла в себя и простонала:

– Слушай, что это с нами?.. Головы не поднять, режет…

– Чуть не угорели. Давай-ка доченьку, спасительницу нашу, оденем и укутаем в одеяльце, да надо выбираться на улицу.

– А как? – опять жалобно прошептала жена.

– Да молча!.. Не сдыхать же в этом газу… давай, родненькая, потихоньку-помаленьку, вот так, давай ногу, сапог обую… теперь другую… видишь, всё получилось… можно и к двери… сама-то доползёшь?

– А куда деваться. – В голосе жены пусть и не было должной крепости, но надежда чувствовалась, значит, всё, Танюша пришла в себя…

До усадьбы знакомых всего каких-то триста метров по переулку, их Илья скорым шагом пробегал минуты за две с хвостиком, сейчас же это расстояние они преодолели больше чем за час. Проползут маленько, упадут в сугроб, отдышатся. Благо что укутанная по самые глазки Настенька лишь в начале дороги покапризничала, но вскоре под скрип санок крепко уснула.

Хорошо, что было воскресенье, друзья оказались дома, они-то весь день и прохлопотали, ухаживая и приводя в себя угорелых. Резь в голове прошла лишь к вечеру, а общая слабость ощущалась еще несколько суток.

Соседи подсказали, как чистить от сажи трубу и печные коленца. Илья приставил лестницу, забрался на крышу, снял и отложил в сторонку искрогаситель и намотанной комком тряпкой, привязанной к верёвке, принялся шуровать по зеву трубы вниз-вверх, так что гарь полетела прямо в небеса. Однако это было еще не всё. После того как спустился с крыши и выгреб из печи ведра два жирной сажи, он бросил на колосники пару внушительных кусков толстой резины и поджёг. Резина так резво взялась пламенем, что уже через минуту печь гудела, а из трубы в синее морозное пространство валил чёрный густой дым с маслянистыми чёрными же хлопьями.

С того раза Альков никогда не утапливал заслонку дальше, чем наполовину. Что ни говори, а лучше уж простыть, чем угореть… И при первой возможности лопатой нагрёб и притоптал вокруг избушки внушительные снежные завалинки, чтобы меньше поддувало. Илья грустно усмехнулся, возвращаясь мыслями в день сегодняшний, и огляделся вокруг.

Ниже горельщины до самых прибрежных верб и тополей простирался бывший их огород, однако сегодня так назвать этот забитый чертополохом и полынью участок земли у Ильи и язык бы не повернулся. Да и эти сотки не были огорожены, так, кое-где выглядывали из густой травы полусгнившие столбики, лишь слева от усадьбы, ближе к железнодорожной насыпи, всё так же возвышалась покатая крыша бетонного японского блиндажа, из-за которой угадывался укрытый малинником бугор.

Бывало, летним вечером после работы Илья, наскоро перекусив, брал пустую литровую банку и спешил к бугру. За оставшиеся до темноты час-полтора он успевал наполнить сладкой ягодой треть, а то и половину этой посуды. Дома часть отсыпал дочке в блюдце – полакомиться, а остальное вываливал в кастрюльку и засыпал сахаром. С утра пораньше варил варенье, получалось немного, но, как говаривала мать, копил постатью, то есть как курочка по зёрнышку, а в итоге к августу у Алькова набиралась трёхлитровая банка целебного варенья.

Настенька, а ей было в ту пору уже четыре с половиной годика, всегда просилась, чтобы папка взял с собой, она ведь страсть как хочет собирать малину сама. Такая возможность появилась в ближайшую субботу. Солнышко светило не жарко, от крылечка до бугра рукой подать, вот и отправились они вдвоём за сладким урожаем. Собирать малину было удобно снизу, стоя на тропинке, а по мере освобождения свисающих с крупными ягодами колких стеблей они с дочей взбирались всё выше и выше. Невдалеке периодически перестукивали колёсами проходящие по мосту товарные поезда, из зарослей рядом выпархивали в небо и, трепеща крылышками, звенели жаворонки.

Находящаяся на склоне чуть ниже и левее отца Настенька старательно обирала ягоды с куста и складывала в свою миниатюрную корзинку, при этом что-то детское напевая себе под нос. «Сегодня будем с урожаем – не меньше литра соберём», – радостно подумал Илья, опуская очередную горсточку малины в банку, а глаза уже зорко и привычно шарили по дикой плантации, где бы взять еще такую же гирлянду спелых ягод. И тут всего вдруг как ободрало: сбоку от него на глинистой проплешине вверху у покатого козырька лежала серая и жирная гадюка и холодными бусинками глаз настороженно смотрела на ребёнка, карабкающегося по кустам в её сторону. Оставалось каких-то метра полтора, Настенька и глаз не поднимала, так она увлеклась сбором ягодки к ягодке. Илье было видно, как по тулову