Поручик Ржевский и дама-вампир - Иван Гамаюнов

— Я же предупреждал, что будет неловко, — сказал поручик.

— Бордель в нашей глуши? — удивился Алексей Михайлович. — Кому он здесь нужен?

— Бордель всем нужен! — возразил Ржевский.

— Ну, положим, не всем, — поправил Алексей Михайлович.

— Хорошо. Вам не нужен, — согласился поручик. — Но в уезде и без вас большое население.

— И вы этот бордель сами видели? — продолжал спрашивать Алексей Михайлович.

Слушатели затаили дыхание, а Ржевский, по всем правилам актёрского искусства выдержав паузу, ответил:

— Нет, не видел.

Изумление слушателей сменилось скепсисом. Но у Тасеньки и Пети скепсис был особого рода — они, конечно, думали, что разговор о борделе начат зря.

Алексей Михайлович меж тем продолжал спрашивать:

— Но почему вы полагаете, что бордель существует?

— Слышал крик.

— Кто-то кричал слово «бордель»?

— Нет. Слов в том крике вообще не было.

— А что же было?

— Страсть, — ответил Ржевский и изобразил женский крик страсти, насколько позволял актёрский талант.

Талант, конечно, был небольшой, но достаточный, чтобы слушатели поняли верно. Правда, не все.

Тасенька, Петя и сёстры Бобрич недоумённо переглядывались — невинные дети! Что с них взять! Зато супружеская чета Бобричей покраснела. Белобровкина тоже покраснела, отчего её брови стали казаться ещё белее.

— Так кричать могут не только в борделе, — наконец произнёс старший Бобрич.

— Да, не только, — согласился Ржевский. — Но Крестовские-Костяшкины что-то явно скрывают. То есть не явно, а скрытно скрывают, но я сразу понял, что дело нечисто! Они не пустили меня в западное крыло своего дома. Я везде волен был ходить, а туда — ни-ни!

— Если в усадьбе что-то скрывают, там вовсе не обязательно бордель, — назидательно заметил Алексей Михайлович.

— А что тогда? — спросил поручик.

— Не знаю… Мало ли…

— Значит, бордель! — твёрдо произнёс Ржевский. — Что нужно скрывать? Что-то противозаконное. А бордель — это оно и есть!

Ни у кого не нашлось возражений, и потому поручик продолжал развивать тему:

— Я, конечно, не преступник, поэтому весь Устав благочиния наизусть не помню, но статью 263, о борделях, знаю хорошо. Устроителям борделя есть причина скрывать своё заведение. Да и посетителям в случае чего не поздоровится… Это я сейчас не про венерические болезни, а фигурально выражаясь, ведь второй пункт статьи 263, который о наказании посетителей, весьма строг.

Ржевский огляделся: все слушали о борделе, как зачарованные. А что ещё можно ожидать от приличного общества? Это в дурном обществе никого не удивишь борделем, а здесь публика неискушённая, впечатлительная.

— Очень строг! — повторил поручик, для выразительности тряхнув головой. — Кто в бордель войдёт, тому штраф, если полиция там застанет. Но вы подумайте: ведь штраф со всякого, кто войдёт! Даже если ты ничего сделать не успел, а только за порог шагнул, уже штраф. Ведь не докажешь, что о непотребствах не думал, а просто дверью ошибся. Думал, что кабак, а там…

Хозяйка дома первая очнулась от чар порока:

— Хватит, Александр Аполлонович. Избавьте нас от этих подробностей.

— Вот потому я и не хотел говорить, — принялся объяснять Ржевский. — Я не хотел, но Алексей Михайлович настаивал.

— Я⁈ — старший Бобрич возмутился. — Но я же не знал, о чём пойдёт речь! Я вас просто спросил об итогах поездки к Крестовским-Костяшкиным. Я вас и раньше спрашивал, а вы отмалчивались: дескать, надо сперва с Таисией Ивановной посоветоваться. У меня не было оснований полагать, что вы будете рассказывать такое.

Хозяйка дома тоже возмутилась:

— Вы советовались с нашей гостьей? Невинной девушке рассказали о борделе?

— Бесстыдник! — крикнула Белобровкина.

— Ну виноват. Не подумал. — Ржевский пожал плечами. — Но я много рассказать не успел. Мне Таисия Ивановна почти сразу ответила, что в таких делах не разбирается, поэтому надо Петра Алексеевича позвать.

— А он как будто разбирается? — полунасмешливо спросил старший Бобрич, однако его жена восприняла новую подробность весьма серьёзно:

— Петя! — воскликнула она. — Ты что же? Разбираешься? Когда ты успел? У немцев? Когда за границей учился, да?

— Мама, да как ты могла подумать! — теперь уже и Петя возмутился.

Тасенька молчала, но её лицо с каждым мгновением становилось всё более напряжённым. Она сидела, выпрямив спину, а руки на коленях сжимались в кулачки.

Впрочем, если она и собиралась поколотить Ржевского, то совершенно напрасно, потому что он вовсе не думал портить Пете репутацию.

— Как выяснилось, Пётр Алексеевич тоже не разбирается, — сказал поручик. — Кстати, а как Кант смотрел на посещение борделей?

Петя хотел ответить, открыл рот, но звук как будто застрял в горле. Младший Бобрич несколько мгновений смотрел на Ржевского, но так ничего и не сказал, лишь отмахнулся.

— Я полагаю, что Кант это не одобрял, — произнесла Тасенька.

Петя кивнул.

— Пётр Алексеевич слишком уважает Канта, чтобы действовать наперекор, — заключил Ржевский, а Петя снова кивнул.

Взволнованная мать успокоилась. Тасенька тоже — по крайней мере, больше не проявляла желания никого бить, — и Ржевский решил больше не испытывать ничьё терпение.

— В общем, посовещались мы втроём в библиотеке, — сказал он, — но ни к чему не пришли. Вот и все наши секреты. Хотите — казните нас за них, а хотите — милуйте.

Старший Бобрич после такой присказки сразу перестал сердиться, поскольку был человеком отходчивым. Жена его, получив за сегодня достаточную порцию волнений, тоже не хотела ни с кем ругаться. Даже Белобровкина, обозвавшая поручика бесстыдником, смягчилась.

— Ладно, прощаем вас, Александр Аполлонович, — сказал старший Бобрич, — но вы таких разговоров с нашей молодёжью больше не ведите. Нечего их портить.

— Не буду, — пообещал Ржевский и добавил: — А может, и нет там борделя…

— Ах, перестаньте! — строго сказал хозяин дома. — Неужели это единственный вывод, который вы можете сделать после поездки?

Ржевский уже готов был сказать, что единственный, потому что дальнейший разговор ни на что не влиял, но тут вмешалась Тасенька.

— Конечно, нет! — сказала она. — Александр Аполлонович сделал много интересных наблюдений. Например, когда он пытался говорить о Полуше…

Пришлось поручику ещё раз рассказать, как он пытался завести с господином Крестовским-Костяшкиным речь о Полуше. Затем, опять же по подсказке