Поручик Ржевский и дама-вампир - Иван Гамаюнов

— Сами же после будете стыдиться, что не поверили! — предрёк Ржевский.

— Кстати, Александр Аполлонович… — Тасенька и впрямь чего-то застыдилась. — Раз уж мы заговорили о Петре Алексеевиче, я хотела просить вас…

— Что такое?

— Вы не могли бы ещё раз поговорить с ним и использовать вашу силу убеждения?

— Он опять докучает вам разговорами о Канте?

Тасенька вздохнула, а затем заговорила сбивчиво, скороговоркой:

— В том-то и дело, что нет. Он вообще о нём не говорит. Но я же вижу, что он хотел бы, но из-за меня сдерживается.

— Так разрешите ему.

— Я пыталась. Сама завела разговор о Канте, а Петя… то есть Пётр Алексеевич отвечает: «Не искушайте меня, Таисия Ивановна». И на все уговоры только отмалчивается или руками машет. Но мне не нужно такой жертвы! Прошу вас, Александр Аполлонович, объясните это ему. Вы наверняка сумеете. А то я чувствую себя виноватой.

Ржевский растерялся. В первое мгновение он чуть не поддался порыву рассказать Тасеньке всю правду: что сам не обладает никакой силой убеждения, и что Петю заколдовала лесная ведьма.

Однако Тасенька не оценила бы таких откровений. Ведь она так и не поверила в упырей, а если рассказать ещё и про ведьмино колдовство, это будет явный перебор. От такого избытка чертовщины Тасенька совсем потеряет доверие к рассказчику и наверняка спросит: «Вы смеётесь надо мной, Александр Аполлонович?»

Вот почему Ржевский решил ничего не рассказывать, но с Петей поговорить. Если понять, как колдовство действует, то заклятие можно и самостоятельно разрушить. А если нет, то поручик мог бы под благовидным предлогом снова отвести Петю к ведьме, и пускай она расколдовывает всё, что наколдовала!

* * *

Тасенька, приняв долгое молчание Ржевского за знак согласия, вскочила с кресла:

— Пойдёмте, Александр Аполлонович. Поговорите с Петей… то есть Петром Алексеевичем прямо сейчас! — но поручик не торопился показать свою несостоятельность, ведь даже если удастся понять, как действует колдовство, его сразу не разрушить.

Ржевский не был волшебником, хоть некоторые дамы и называли его так в определённых обстоятельствах. Вот почему не следовало позволять Тасеньке торопить события, а то она стала бы спрашивать, почему разговор не оказал немедленного действия.

— Нет, Таисия Ивановна, сейчас нельзя, — сказал поручик.

— Почему? — Собеседница снова опускаясь в кресло.

— Сами посудите! Мы тут с вами в библиотеке шептались наедине, а теперь я подойду к Петру Алексеевичу и скажу, что хочу с ним серьёзно поговорить. Он же навоображает всякого вздора!

— Что навоображает? — не поняла Тасенька.

— Что дело касается вас.

— Но ведь так и есть, — опять не поняла она.

— Сразу видно, Таисия Ивановна, что вы не кокетка, — как будто с укором сказал Ржевский. — Пётр Алексеевич подумает, что я — всё-таки его соперник. И решит, что я хочу предъявить на вас права. Затем и приглашаю на разговор.

— Что вы! — Тасенька испугалась. — Петя… то есть Пётр Алексеевич знает, что я и вы — друзья. Он не станет думать ничего такого. Вы ведь подразумеваете ревность? Нет, это исключено.

— А вот увидите, как он в лице переменится! — продолжал пугать Ржевский. — И насторожится. А значит — потеряет ко мне доверие. И даже когда узнает, о чём на самом деле речь, до конца не успокоится.

— Нет, — возразила Тасенька. — Это он только поначалу беспокоился, когда не верил, что меня с вами связывает лишь дружба. А теперь всё иначе.

— Думаете, его батюшка просто так к нам заглядывал? — Ржевский хитро прищурился. — Нет! Это из-за сына.

— Но ведь Алексей Михайлович тоже знает, что я и вы — друзья.

— Мы слишком часто подвергаем испытаниям это доверие. — Ржевский прищурился ещё сильнее. — Алексей Михайлович, небось, и сам подумал невесть что, и сына заразил своим беспокойством. Так что Пётр Алексеевич из последних сил держится, чтобы самому к нам не заглянуть. При таком раскладе не получится толковой беседы. Чтобы мои слова подействовали, нужно, чтобы он во мне друга видел и даже тени подозрения не питал. Иначе никак!

— Что же делать? — спросила Тасенька.

— Нам с вами больше нельзя разговаривать наедине.

— Как долго?

— Пока мне не представится случай для беседы с Петром Алексеевичем, — сказал поручик.

Это условие позволяло Ржевскому тянуть время. Всякий раз, когда Тасенька стала бы торопить, он мог отвечать ей, что минута для беседы с Петей неподходящая, потому что тот всё ещё ревнует.

Однако Тасенька вдруг возмутилась:

— Но это же угнетение! Нет, я не согласна. Признаюсь вам, Александр Аполлонович, что я всерьёз подумывала о свадьбе с младшим Бобричем. Но если его ревность уже сейчас настолько ограничивает мою свободу, то нет! Для чего мне брак? Быть замужем за деспотом, который диктует мне, кого выбирать в друзья? Который не вполне доверяет мне? Подозревает меня в неверности по всякому ничтожному поводу? Нет, нет и нет! Если так, то я забираю назад свою просьбу. Не трудитесь никого убеждать, Александр Аполлонович. — Несмотря на явное возмущение, Тасенька вдруг поникла. — Через месяц я уеду отсюда, и ограничение, которое Пётр Алексеевич на себя наложил, отменится само собой. Ведь он из-за меня запрещает себе говорить о Канте. А как только я уеду, причина исчезнет, и он будет прекрасно жить, как жил раньше.

В голосе собеседницы послышались слёзы. Ржевский мысленно выругался. Сеть, которую он так искусно сплетал, чтобы управлять событиями, порвалась — причём в самый последний момент, и это было особенно досадно.

— Зачем же так сразу сжигать мосты, Таисия Ивановна! — воскликнул поручик и ободряюще потрепал девицу по плечу.

— А как? — Она подняла глаза на Ржевского. Голос её дрогнул ещё сильнее: значит, вот-вот разрыдается.

— А если я ошибся на счёт Петра Алексеевича? Может, он не ревнивый?

Тасенька повеселела.

— Тогда попробуйте поговорить с ним, — опять предложила она, а Ржевский опять мысленно выругался. Вернулись к тому, с чего начали!

Однако у него тут же созрел новый план.

— Знаете что, Таисия Ивановна?

— Что?

— Вот вы сказали, что хотите Петру Алексеевичу мой рассказ об упырях передать. А давайте на этом не остановимся? Скажите Петру Алексеевичу, что ему надо со