Поручик Ржевский и дама-вампир - Иван Гамаюнов

Петя вздохнул и принялся терпеливо объяснять:

— Александр Аполлонович, во-первых, слово «казино» пишется по-другому, а во-вторых, в латыни есть падежи.

— Что значит «подержи»? — не понял поручик. — Что подержать?

— Падежи, — терпеливо повторил Петя, но в следующее мгновение, кажется, передумал читать лекцию и сделался непринуждённым: — А впрочем, не забивайте голову. Скажу только, что если бы здесь было написано по латыни «вампирское казино», это звучало бы как «казино вампирорум». Понимаете? У второго слова было бы другое окончание.

— Вампир по латыни — «вампирус», — подхватила Тасенька. — А казино вампиров — «казино вампирорум». «Вампирум» в данном случае — это грамматически неверно.

— А если вот эту надпись выбивал человек неграмотный? — не сдавался Ржевский.

— Но остальная часть надписи сделана без ошибок, — сказал Петя.

— Ладно, убедили, — Ржевский обречённо махнул рукой, но только в момент взмаха вспомнил, что в руке топор, то есть поручик взмахнул и топором тоже. — А теперь что?

— Осмотрим снаружи западное крыло господского дома, — сказала Тасенька. — Покажете, куда идти? Сейчас ведь около половины четвёртого. Хоть и рассвело, но вряд ли кто-то уже проснулся.

— Если только повара, — заметил Ржевский. — Чтобы к завтраку свежий хлеб подать. Но не во всех домах это заведено.

— И всё-таки попробуем, — сказала Тасенька. — Мы же не ради одной надписи сюда приехали.

* * *

Ржевский вёл Петю и Тасеньку знакомой тропой через яблоневый сад, но деревья уже не казались чудищами, готовыми прыгнуть на непрошенного гостя и вцепиться в него ветвями и корнями. А даже если бы попробовали, у поручика был наготове топор.

«Пустое, — говорил себе Ржевский. — Это место вовсе не заколдовано. Нет здесь упырей. Нет чудищ. И даже привидений нет». Однако чувства как будто двоились. Поручик верил и не верил, что здесь самая обычная усадьба и что хозяева — обычные люди, хоть и немного странные. Его не отпускало беспокойство, что место нечисто.

Петя и Тасенька не разделяли этого чувства. Конечно, они шли за Ржевским осторожно, а когда он останавливался и прислушивался, следовали его примеру, но боялись только людей. Потому и насторожились при крике петуха:

— Мы опоздали? Дворня уже проснулась? — спросила Тасенька.

— Опоздали? — повторил Петя.

Если б они боялись нечисти, то вздохнули бы с облегчением, ведь петух отгоняет всякое зло.

— Думаю, полчаса у нас есть, — ответил Ржевский.

Меж тем среди деревьев уже показались серые стены и крыша господского дома. Хоть и рассвело, но в комнаты свет ещё не проник — окна оставались совершенно тёмными. Даже свечных огоньков нигде не было.

— Вроде всё тихо, — сказал поручик, снова прислушиваясь.

Совсем близко к дому сад не подходил. Возле дома всё было засажено крыжовником и смородиной. По такой местности, чтобы остаться невидимым, нужно передвигаться ползком, но тогда и сам ничего не увидишь, да и негоже гусару пачкать мундир, если пули над головой не свистят. Вот почему Ржевский даже пригибаться не стал.

И всё же показываться на открытой местности сразу всей толпой не следовало, поэтому поручик указал Пете и Тасеньке на особенно раскидистые кусты смородины:

— Спрячьтесь пока, — а сам начал красться по песчаной дорожке меж кустов, вертя головой и чутко прислушиваясь к каждому звуку.

Тишину нарушал только скрип песка под сапогами. «Вымерли что ли все?» — подумал Ржевский. Он был бы рад услышать, как где-то в отдалении хлопнет дверь, громыхнут вёдра, заскрипит колодезный ворот. Или, например, куры расквохчутся, загогочет гусь, собака тявкнет. Но нет, тишина.

«Что ж так тихо-то?» — думал Ржевский. А впрочем, в большой усадьбе это было объяснимо. Значит, скотный двор находился на порядочном расстоянии от господского дома. Да и кухню с людской тоже устроили в отдалении. Чтобы грубые звуки не мешали наслаждаться поэтической красотой сельской жизни.

Помещики часто предпочитали отстраняться от «грубости», если пространство позволяло, но поручик в своей усадебке привык к другому. Например, просыпаться под кудахтанье кур, ржание лошадей и собачий лай, ведь курятник, конюшня и псарня стояли в двух шагах от дома. Так же привычно было вдыхать запах щей, пирогов и прочих блюд не только в столовой, но и в спальне, и в кабинете, ведь кухня находилась почти в доме — в пристройке. Людская — в другой пристройке, чтобы, если барину надо конюха, псаря или ещё кого, человек явился тотчас. А дворовые девки, то есть гарем, жили даже не в людской. Они в прямом и переносном смысле размещались у барина под боком — вместе веселее!

Ржевский вдруг вспомнил о Полуше. Конечно, он о ней и раньше помнил, ведь сюда явился для её розыска, но именно в это мгновение отчего-то ёкнуло сердце. Показалось, что откуда-то доносится знакомый голос и зовёт по имени: «Саша, Саша». Но голос звучал очень тихо, как далёкое эхо, и к нему примешивался другой звук — будто лесная птица долбит клювом, но не в дерево, а в оконное стекло.

Поручик напряг слух до предела. Откуда звуки? Неужели, со стороны западного крыла? Но ответить на эти вопросы не удалось, потому что за спиной явственно послышались тяжёлые шаги.

* * *

Ржевский обернулся и увидел перед собой горбатого чернобородого мужика — того самого, который позавчера молча встретил поручика у ворот усадьбы Крестовских-Костяшкиных. Позднее этот же горбун молча передал записку и свечу, а на вопрос «от кого?» ответил лишь коротким «му».

Мужик и теперь молчал. Затем покосился на топор в руке Ржевского, нахмурил брови и с подозрением спросил:

— Ммм?

— Да что ты, братец! Я никого рубить не собираюсь, — принялся объяснять поручик. — Я этим топором выламывал доски в вашем заборе, чтобы сюда проникнуть. Вот и всё. Надо было топор возле забора оставить, а я с собой потащил, не подумал. Я ж хотел только к дому пробраться и постучать вашей барыне в окошко. А топор мне больше и не нужен.

Мужик молча протянул руку. Дескать, если топор не нужен, так давай сюда.

— Ладно, — сказал Ржевский. — Будь у меня сабля, я бы тебе её не отдал. Ведь тогда бы вышло, будто ты меня в плен взял. А топор — бери. Это ж не оружие.

Молчаливый собеседник взял, попробовал пальцем остроту лезвия, играючи