Голоса Серебряной страны. Краткая история Аргентины - Эсекьель Адамовски

Рост производства в эти годы помог стимулировать экономику, в то же время увеличивая ее дисбаланс. Зарождающийся промышленный сектор появился в результате импортозамещения: производить стремились то, что требовал конечный потребитель, и то, что теперь было дорого импортировать. Поэтому развивалась легкая промышленность, все еще зависящая от другого импорта – машин, металлов и базовых ресурсов, – которые не производились на местном уровне. Рожденная из таможенного протекционизма, она не могла быть эффективной или снижать издержки, а доходы больше зависели от благоприятной политики обменного курса и постоянства защиты. В результате в среднесрочной перспективе возникли трудности с экспортом. Основным направлением был внутренний рынок, в результате чего для импорта необходимых ресурсов она использовала иностранную валюту, не производя ее.

Более того, промышленное развитие сосредоточилось в Буэнос-Айресе и его окрестностях и в меньшей степени в Литорали, что усугубило региональные дисбалансы. К 1938 году 73,9 % промышленного производства страны приходилось на район Буэнос-Айреса, который, следовательно, был домом для основной массы рабочих. Напротив, начиная с 1914 года количество промышленных предприятий, расположенных в северо-западных провинциях, и число занятых в них людей резко сократилось. Эта тенденция усилила процесс урбанизации и рост Буэнос-Айреса, который в начале 1940-х годов достиг населения три миллиона жителей, и этот показатель с тех пор остается неизменным. Кроме того, произошел взрывной рост Большого Буэнос-Айреса – столичного района, окружающего город. Оба привлекли весьма значительный приток внутренних мигрантов-креолов, покинувших сельскую местность, чтобы смешаться с рабочими иммигрантского происхождения в рабочих кварталах и вильяс мисерия[144] (трущобах), разрастающихся в течение десятилетия.

Обсуждение идей

Первые десятилетия нового века были одним из самых богатых периодов в плане культуры и обсуждения идей. Относительная стабильность олигархического периода уступила место множественным идеологическим и эстетическим позициям. Либерализм утратил свою былую центральную позицию и подвергся глубокому переосмыслению.

В эти годы продолжала распространяться грамотность, а вместе с ней и письменная культура. Книги, библиотеки, журналы и лекции стали обычным явлением в жизни более широкого круга людей. Литературная сцена стала гораздо более демократичной: «серьезные» писатели больше не выходили только из богатых классов, что привело к появлению других точек зрения и тем. Хорхе Луис Борхес, Леопольдо Маречаль, Виктория Окампо и Роберто Арльт и другие писатели стали известны в 1930-х годах. Среди интеллектуалов наблюдалась реакция против позитивизма и возобновился интерес к обсуждению в несколько более пессимистических тонах национальной идентичности и проблем, с которыми сталкивается страна, созданная олигархией. Рауль Скалабрини Ортис, Эдуардо Мальеа и Эсекиель Мартинес Эстрада написали ключевые эссе на эту тему. Наряду с тем, что происходило с эстетическими авангардными движениями во всем мире, 1920-е и 1930-е годы также стали свидетелями бурных новшеств в изобразительном искусстве и музыке.

Левая культура переживала один из самых серьезных подъемов. В течение первых десятилетий века профсоюзы, социалистические и анархистские группы лихорадочно публиковали газеты и памфлеты и неутомимо организовывали культурные и пропагандистские мероприятия. Позже к ним присоединилась Коммунистическая партия, основанная в 1918 году группой активистов, недовольных умеренным тоном Социалистической партии и жаждущих исследовать революционный путь, который только что выбрали русские. Их тирады против капитализма и буржуазии, воинствующий атеизм, приверженность бо́льшему гендерному равенству, вера в разум и науку, а также ценности солидарности, интернационализма и эгалитаризма оказали глубокое влияние на значительную часть населения. Возникнув среди рабочих, левая культура также завоевала популярность среди среднего класса и позже обрела легитимность в интеллектуальной сфере.

Широкий консенсус, достигнутый в середине 1930-х как во всем мире, так и в Аргентине, о необходимости формирования общего демократического фронта против фашизма, даже дал коммунистам новый импульс в интеллектуальных дискуссиях. Гражданская война в Испании из-за эмоционального воздействия, которое она имела с 1936 года и после, и следующего прибытия тысяч эмигрантов-республиканцев, также значительно способствовала открытию пространства для прогрессивных и левых идей. То же самое было верно и для крупного антифашистского движения, организованного вскоре после этого, которое в 1940 году объединилось в коалицию Аргентинское действие (Acción Argentina)[145]. В этом контексте несколько прогрессивных и левых интеллектуалов, издательств и журналов приобрели уважение и известность.

Антиимпериалистическая позиция становилась все более значимой. Агрессивный экспансионизм Соединенных Штатов в Латинской Америке, очевидный с 1898 года, уже вызвал отторжение. Во время Первой мировой войны Иригойен поддерживал позицию нейтралитета Аргентины, и его дипломатия несколько раз бросала вызов американскому экспансионизму. Анархисты и социалисты также отвергали его, и антиимпериализм был частью основных идей, которых придерживались студенты во время университетской реформы.

В 1920-х годах интеллектуалы, такие как Мануэль Угарте[146] и Хосе Инхеньерос, участвовали в инициативах в пользу латиноамериканского единства против империализма янки – это беспокойство оставалось актуальным и в последующие годы. Разграбление аргентинской экономики иностранными компаниями также вызывало критику. Это было главным направлением деятельности радикальных интеллектуалов из Радикальной силы Молодой Аргентины (Fuerza de Orientación Radical de la Joven Argentina, FORJA). FORJA появились в 1935 году как диссидентская группа, выступавшая против руководства UCR, где среди прочих были Артуро Хаурече[147] и Габриэль дель Мазо[148].

На противоположном конце спектра, начиная с конца 1920-х, стали преобладать различные правые, антидемократические и антилиберальные позиции. Общим знаменателем для них был национализм. Как мы уже говорили в третьей главе, либеральные элиты, организовавшие государство, также поощряли патриотизм в публичных ритуалах и школах. Обеспокоенные волнениями рабочих и революционными идеями, в новом столетии они усилили свое послание, которое стало довольно агрессивным, даже ксенофобским. В то время некоторые интеллектуалы, связанные с правящей элитой, такие как Рикардо Рохас[149] из Сантьяго-дель-Эстеро, начали настаивать на необходимости консолидации национализма. Они считали, что детям нужно не только прививать любовь к флагу и национальным героям, но и не забывать о старых креольских обычаях, сельском фольклоре и образе гаучо. Таким образом, к тому, что значит «быть аргентинцем», добавилось новое культурное содержание, отличное от того, что государство пропагандировало ранее.

В принципе в этих предложениях не было ничего антилиберального или антидемократического. Однако примерно в то же время некоторые интеллектуалы начали объединять этот национализм, укорененный в креолах, с явно антилиберальным содержанием. В 1913 году Леопольдо Лугонес[150] из Кордовы предложил, чтобы гаучо и «Мартин Фьерро» стали краеугольным камнем националистического дискурса, который он позже связал с военным и авторитарным порядком (и в конце концов с фашизмом).

Патриотическая лига занимала похожую позицию с 1919 года, а к концу 1920-х годов уже существовало целое интеллектуальное движение, которое, подхватив идеи европейских авторитарных мыслителей, бросило вызов либеральному индивидуализму и демократии во имя сильной нации, которая, в свою очередь, требовала твердых традиций и несокрушимого политического порядка. Газета La Nueva República[151], основанная в 1927 году братьями Родольфо и Хулио Иразуста, была его путеводной звездой. К тому времени