Голоса Серебряной страны. Краткая история Аргентины - Эсекьель Адамовски

В течение следующего десятилетия крайне правый национализм разработал другие интеллектуальные инициативы и воплотился в жизнь через множество антирабочих военизированных организаций, таких как Гражданский легион (Legión Cívica), Националистический молодежный альянс (Alianza de la Juventud Nacionalista), позже известный как Националистический освободительный альянс (Alianza Libertadora Nacionalista), Майский легион (Legión de Mayo) и другие. Некоторые из них были однозначно элитарными и отвергали всеобщее избирательное право, но другие стремились закрепиться среди низших классов и призывали рассматривать их требования с антисоциалистической точки зрения. Они стремились идентифицировать себя с креолами как со способом отвергнуть космополитические тенденции левых, некоторые также защищали свое испанское наследие и католицизм. Все они разделяли вкус к милитаризму и традиционному семейному порядку с мужчиной во главе. Некоторые были антисемитами и тяготели к фашизму и нацизму. Не принимая либерализм, они также были склонны критиковать свободный рынок. Они распространяли свои идеи через различные газеты и журналы и приобрели значительную популярность.

Церковь, которая имела собственную традицию подвергать либерализм сомнению и ценила свое испанское наследие, присоединилась к ним. В 1928 году с журналом Criterio[152] она предоставила правому национализму площадку для высказываний. Монсеньор Густаво Франчески[153] выделялся своими фашистскими и антисемитскими проповедями и хвалой сильному правительству. В 1934 году Церковь продемонстрировала свою силу, проведя Международный евхаристический конгресс, во время которого доказала способность сплотить людей на улицах Буэнос-Айреса. Основанная в 1928 году, с собственной прессой и мощными мирскими организациями[154], такими как Католическое действие (Acción Católica), она стала незаменимым политическим деятелем и мостом между правым национализмом и вооруженными силами.

Начиная с 1934 года некоторые приверженцы этой правой тенденции разработали своеобразный «ревизионистский» нарратив прошлого, который поддерживал их аргументы. Они стремились защитить федералистских каудильо и жителей внутренних районов страны, считавшихся хранителями истинной нации – креольской и испаноязычной. Они были особенно сосредоточены на восхвалении Хуана Мануэля де Росаса. Его изображали как лидера автономного развития и общественного порядка. Поражение де Росаса в 1852 году открыло эпоху национального упадка, в которой доминировали любящие иностранцев элиты портеньо, служившие британским интересам. В этот период правые разработали своеобразный антиимпериализм: он больше отвергал все иностранное как вектор либерализма, чем задумывался о неблагоприятных экономических последствиях.

С этой точки зрения не кажется случайным, что лидер либералов Буэнос-Айреса Бартоломе Митре также казался историком, который установил каноническую интерпретацию прошлого. Его история, по их мнению, была идеологическим искажением. Среди ревизионистов наиболее заметными оказались Мануэль Гальвес из Санта-Фе, Карлос Ибаргурен из Сальты и Эрнесто Паласио из Буэнос-Айреса. Однако следует отметить, что импульс к пересмотру прошлого начался не с этой группы и закончился не ею. Как мы уже говорили в третьей главе, народный креолизм уже защищал монтонерас, и существовали более поздние формы ревизионизма, которые не отождествлялись с правыми идеями и даже переплетались с левыми[155]. В своих различных формах в долгосрочной перспективе они оказали значительное влияние на то, как аргентинцы представляли свое прошлое.

Учитывая привлекательность гаучо для широкого круга людей, именно он в эти годы стал символом аргентинской идентичности. Для некоторых левых гаучо был мятежным и антиолигархическим героем. Для правых он был компонентом национализма, укорененного в креольских/испанских традициях, а для населения в целом всегда имел эмоциональную притягательность. В 1939 году провинциальный законодательный орган Буэнос-Айреса наконец придал гаучо официальный культовый статус, учредив День традиций, который в 1943 году стал национальным праздником. Губернатор Мануэль Фреско и министр образования Густаво Мартинес Сувирия, оба из крайне правых, сыграли решающую роль в этом признании. Ничто из этого не помешало многим другим аргентинцам продолжать считать все, что было креольским, морено (темнокожим), федералистским или из внутренних районов – включая гаучо, – источником отсталости и варварства. Аргентина достигла 1940-х годов, так и не придя к согласию относительно того, как определить национальное «мы». Фактически теперь существовали конкурирующие, открыто антагонистические нарративы.

Рождение массовой культуры

В начале XX века массовые развлечения, наблюдавшиеся в предыдущие годы, продолжали повсеместно распространяться. Цирки креолов гастролировали по всей стране. В городах возникли театры с представлениями всех видов, особенно часто ставились сайнеты[156] и ревю[157], с танцами и пением. В дополнение к дешевым брошюрам на тему гаучо появились любовные романы, которые публиковали в еженедельниках. Но что еще важнее – первые четыре десятилетия века также стали свидетелями зарождения коммерциализированной массовой культуры. Первые кинопоказы прошли в Буэнос-Айресе в 1896 году. Немые фильмы вскоре стали производить на местном уровне, и к 1910-м они превратились в популярное развлечение. В 1930-х, с появлением звукового кино, возникла важная национальная индустрия, конкурирующая с фильмами из США, которые захватили бо́льшую часть аудитории. В 1929 году в стране было 972 кинотеатра, 152 из которых находились в Буэнос-Айресе, многие – в рабочих кварталах, где плата за вход была низкой. В последующие годы число театров и зрителей продолжало увеличиваться.

К этому времени радио уже появилось, и к концу 1920-х годов это был быстрорастущий бизнес. Двадцать лет спустя в столице вещало уже 19 радиостанций и еще 20 в остальной части страны с программами всех видов: от музыки, креольских традиций, юмора и радиопьес до новостей, политических речей и спортивных шоу. У каждой второй семьи было радио, что наглядно иллюстрирует проникновение этого устройства на рынок. В 1910-х стали доступны записи местных исполнителей (в 1919 году в стране появилась возможность записывать их), лейблы с собственными каталогами. В 1930-х это позволило не только танго и джазу, но и сельской народной музыке стать мейнстримным жанром.

В 1920-х годах также произошло укрепление нового типа журналистики, ориентированной на массы. Газета Crítica, основанная в 1913 году, задала тон новой стратегией для привлечения читателей. В центре внимания были сенсационные новости, криминальные истории и спортивные репортажи. Это была самая читаемая газета в Аргентине и одна из самых читаемых в мире (в 1939 году она напечатала рекордный тираж – более 810 000 экземпляров за один день).

Массовая культура в Аргентине была на шаг впереди. Всего через год после первого кинопоказа в Париже в стране уже демонстрировались и снимались фильмы. В 1905 году в Росарио появился первый кинотеатр, посвященный исключительно латиноамериканским фильмам (до этого их показывали в кафе в качестве кратких развлекательных программ). Аргентинские фильмы экспортировались в несколько стран региона и даже в Испанию. А в 1917 году в Буэнос-Айресе сняли первый в мире анимационный фильм. Аргентина также была пионером в области радиовещания, в 1920 году начав трансляцию одной из первых в мире познавательных программ.

В эти годы спорт также стал формой коммерческого и массового развлечения, особенно футбол, который был уже не привилегией британских иммигрантов и элиты, а страстью масс. В начале XX века он стал популярен среди мужчин из среднего и низшего