Голоса Серебряной страны. Краткая история Аргентины - Эсекьель Адамовски

слоев общества, которые основали сотни небольших любительских клубов. Прошло немного времени, и зрелище стали рекламировать. С 1920-х годов матчи привлекали все больше и больше зрителей, готовых платить за билеты на стадионах, которые теперь могли принимать толпы. Средства массовой информации транслировали имена и фотографии самых почитаемых игроков, и вскоре их фотокарточки можно было купить в газетных киосках. К тому времени самым опытным игрокам стали платить, чтобы они не ушли в другие клубы, что дало преимущество тем командам, которые могли собрать больше всего денег, и подтолкнуло остальных последовать их примеру или исчезнуть. Процесс профессионализации футбола завершился в начале следующего десятилетия. Игра на небольших полях и загонах оставалась доступной всем, но создание клубов и участие в крупных турнирах для подавляющего большинства стало невозможно.

Появление массовой культуры означало кардинальное изменение стиля развлечений. Обилие более изысканных предложений отодвинуло в тень некоторые проявления ранней популярной культуры, такие как карнавал, который медленно приходил в упадок. Это также повлияло на способ производства и распространения культурных товаров. Владение бизнесом, реклама и технологии заняли центральное место. По общему признанию, в эти ранние годы многие предприятия были все еще небольшими и импровизированными, но тенденция заключалась в том, чтобы они постепенно трансформировались в капиталистические компании. Художники были вынуждены приспосабливаться к требованиям рынка, который давал им новые возможности, одновременно навязывая свои условия.

Яркий пример этого можно увидеть в эволюции танго: маркетинг и распространение танца среди «респектабельных» классов привели к глубоким изменениям. С начала 1920-х годов оно приняло форму танго-песни: тексты потеряли плутовство. Они, хоть и говорили возвышенно о преступном мире, также описывали «шампанское» и кабаре, поездки в Париж и другие эпизоды, которые имели мало общего с буднями простых людей. Из-за необходимости конкурировать с джазом – к тому времени очень популярным в Аргентине – танго стало гармонически более сложным. На фоне этого развития в 1930-х годах Карлос Гардель[158] стал международной звездой. Он добился успеха благодаря неоспоримому таланту, а также потому, что смог записывать свой голос и сниматься в успешных фильмах в Соединенных Штатах (что, в свою очередь, заставило его частично отказаться от лунфардо [сленга], понятного только местной аудитории).

Участие владельцев бизнеса также имело политическое влияние. Если раньше партия, профсоюз или агитационная группа могли печатать газеты и памфлеты и конкурировать с газетами элиты за внимание общественности, то сейчас конкуренция стала гораздо более односторонней (как обнаружили радикалы, когда Crítica поддержала переворот 1930 года). Однако также верно и то, что низшие классы имели некоторое влияние, хотя и косвенное, на содержание массовой культуры.

Поскольку СМИ и индустрия развлечений должны были продавать свою продукцию, им неизбежно приходилось учитывать вкусы народа. Это было важно для местных предпринимателей, особенно для кино- и звукозаписывающих компаний, которые имели скромный капитал и не могли конкурировать с американской и европейской продукцией. Поэтому их бизнес-стратегия заключалась в том, чтобы как можно больше опираться на более раннюю популярную культуру – театральные сайнеты, креолизм, танго, – чтобы предлагать продукты с подлинным «местным колоритом», недоступным иностранным звукозаписывающим компаниям и студиям. Таким образом, массовая культура унаследовала некоторые черты этих более ранних проявлений, включая те, которые были политически неудобны для богатых классов, например бунтарство гаучо или презрение состоятельных людей к танго.

Как и везде, сюжеты многих кинематографических мелодрам поощряли социальную гармонию и взаимопонимание. Но первые десятилетия аргентинских фильмов также изобиловали противоположным – относительно «классовыми» сюжетами, которые изображали богатых как злых лицемеров, пустых, отталкивающих или угнетающих, а мир бедных – как хранилище национальной аутентичности, солидарности и моральных ценностей.

В результате как жизнеспособности левых идей, так и особой предвзятости СМИ 1930-е годы характеризовались политической жизнью, которая снова была монополизирована высшими классами и вместе с тем сопровождалась культурой, богатой политически подрывным содержанием.

Политические альтернативы и переворот 1943 года

В этом контексте политическая «закрытость» становилась все более неустойчивой. Оппозиционные партии настаивали на возвращении к демократии, в то же время рабочее движение демонстрировало обновленную жизненную силу и инициативу.

Профсоюзная активность, подвергавшаяся жестоким нападкам со стороны государства, достигла пика в 1919–1921 годах, но закончилась расколами и зашла в тупик. К 1929 году движение было более раздробленным, чем когда-либо, с четырьмя различными рабочими конфедерациями: анархистскими форумами, Аргентинским синдикальным союзом (Unión Sindical Argentina, USA), рабочей конфедерацией, тесно связанной с Социалистической партией, и Комитетом классового и профсоюзного единства (Comité de Unidad Sindical Clasista, CUSC), созданным коммунистами. Однако профсоюзное движение медленно восстанавливало свое единство. Через несколько дней после переворота Урибуру длительные переговоры привели к основанию Всеобщей конфедерации труда (Confederación General del Trabajo, CGT), в которую впоследствии влилась большая часть движения.

Несмотря на репрессии, в 1936–1937 годах забастовки достигли пика интенсивности и охвата. В эти годы они также распространились по всей стране: не только в столице и провинциях Буэнос-Айрес, Кордова, Санта-Фе и Тукуман, но и в районах, где раньше забастовок практически не было, таких как Энтре-Риос, Формоса, Мендоса, Катамарка, Сан-Хуан и Сантьяго-дель-Эстеро. В ответ на тейлористскую фрагментацию трудового процесса традиционную модель организации профсоюзов по отраслям постепенно заменила организация по индустрии, которая объединяла всех работников определенной деятельности, независимо от профессий и уровня квалификации. Таким образом, движению удалось воссоединить то, что руководство стремилось разделить. Уровень членства заметно вырос, хотя и неравномерно, в некоторых новых промышленных секторах он все еще был очень низким.

В 1930-е годы государство усилило свою посредническую роль, в то же время продолжая использовать жестокие репрессивные меры, хотя и более избирательно. Некоторые из первых социальных политик появились скорее на провинциальном, чем на национальном уровне. Губернатор Мануэль Фреско был беспощаден к коммунистам, но активно вмешивался, чтобы регулировать рынок труда, расширять меры поддержки и выполнять требования профсоюзов, чтобы направлять их на мирный путь и изолировать революционные течения. Департамент труда провинции Буэнос-Айрес увеличил свое финансирование и расширил персонал и формы вмешательства, тем самым став настоящим трибуналом для разрешения трудовых споров (как правило, в пользу рабочих).

В то же время Кордова, которой управлял Амадео Сабаттини из Радикальной партии, и Санта-Фе, которой руководила Демократическая прогрессивная партия, разработали схожую политику. Таким образом начала формироваться новая концепция государства не только как «нейтрального» посредника между руководством и рабочими, но и как гаранта достоинства и благополучия последних (несколько женщин-активисток сыграли центральную роль в продвижении этого ви́дения).

Эта новая ориентация наряду с растущей «аргентинизацией» рабочих усилила профсоюзный и социалистический сектора, более склонные к взаимодействию с государством, за счет анархистов, которые в 1930-х годах потеряли известность. Однако это не означает, что не осталось вариантов, основанных на классовом делении: популярность Коммунистической партии неуклонно росла среди рабочих, особенно в промышленном секторе. После вступления в CGT коммунисты заняли