Операция «Дракула» - Александр Григорьевич Домовец

– Семён! – крикнул я отчаянно, забыв про осторожность.

Огурцов остановился. Повернулся ко мне всем туловищем. Протянутые перед собой руки коснулись моей груди.

– А-а, капитан, – произнёс безучастно. – Ты здесь? Это хорошо. Видишь, как всё вышло… А ты живи пока.

Пошёл дальше. Сделав несколько шагов, вдруг разразился тихим скрипучим смехом – чужим. Как будто внутри парня сидел и веселился Дракула.

Я прижался к стене, чувствуя, что схожу с ума.

Следом за мной из комнаты выскользнула Веселина и несколько мгновений ошеломлённо смотрела на жуткую картину в мертвенном свете. Лицо её исказилось, и, схватившись за голову, она разразилась потоком родных цыганских выражений. Ужас, бившийся в каждом слове, перевода не требовал. Её трясла сильная дрожь.

Я схватил девушку и крепко обнял.

– Успокойся, успокойся, – бормотал я то ли ей, то ли себе. – Люди как люди, только сошли с ума…

– Ай, какие там люди? Только с виду живые, а внутри уже мертвецы.

– Да с чего ты взяла? – спросил я, обомлев.

– Видела двух таких у себя в таборе, – вот с чего. Их наша ведьма прокляла. Хотели своих цыган обокрасть, вот и прокляла, чтоб другим неповадно было. Они вот так же среди кибиток бродили, как слепые, с протянутыми руками, бормотали что-то…

– У вас в таборе была своя ведьма? – зачем-то спросил я, отойдя в сторону и потянув её за собой, чтобы не столкнуться с Филипповым. (Тот незряче повернул голову в нашу сторону и прошаркал мимо.)

– У цыган много чего есть, Слава, да мало кто про то знает…

– А те двое? С ними-то как закончилось?

Ответить Веселина не успела.

Раздался страшный то ли крик, то ли визг. Оглянувшись, я потряс головой и зажмурился. И всё же, превозмогая себя, открыл глаза, чтобы убедиться – нет, это не страшный сон наяву. Это и есть явь.

В бесцельном скитании по коридору Маркин столкнулся с Кодряну. Сонное, безучастное лицо Богдана неожиданно вспыхнуло, – сделалось лютым и хищным. Крепко схватив Маркина, он притянул его к себе, словно в порыве противоестественной страсти. Посунулся к бойцу, шевеля губами. И вдруг, резко вонзив зубы в шею, принялся рвать сонную артерию.

На отчаянные вопли Маркина люди начали оборачиваться. А Богдан, между тем, с урчанием глотал кровь, присосавшись к артерии, как огромная пиявка. Напрасно Маркин пытался отбиться, оттолкнуть от себя Кодряну, – тот держал его мёртвой хваткой. И пил, пил…

– Да что же это, господи, – сказал я шёпотом и рванулся к ним, судорожно сжав рукоять пистолета, однако Веселина с неожиданной силой удержала меня.

– Стой, где стоишь, – прикрикнула она. – Тут ничем не поможешь. Не люди это уже, не люди, разве не понимаешь?

Слабея, Маркин ухитрился дотянуться до автомата, висевшего на плече. Ствол уткнулся в Богдана, но тот, кажется и не заметил, увлечённый кровавой трапезой. Автоматная очередь вспорола живот радиста, и тот отлетел в сторону, суча руками и ногами. Упал на каменный пол. Умер мгновенно, хотя окровавленные губы всё ещё машинально продолжали делать сосущие движения. Рядом упал Маркин с разорванным горлом. Затих рядом с Богданом – голова к голове. Они и в жизни дружили…

Похоже, страшная сцена сдетонировала последовавшие события.

Покрутив головой и тупо оглянувшись, Самедов внезапно схватил бредущего поблизости кашевара Куликова и красивыми белыми зубами (лучшие зубы в роте, хоть на обложку журнала!) впился бедняге в горло. Тот затрепыхался, но Самедов был намного сильнее. Не обращая внимания на жалобный крик кашевара, азербайджанец перекусил артерию и с чавканьем принялся сосать кровь. Как страшно бился Куликов в крепких руках Гусейна, пытаясь спастись… Как стучал кулаками по голове, по спине, по бокам, лишь бы вырваться… Тщетно, тщетно…

Ещё одна автоматная очередь взорвала тишину замка и разнесла голову Самедову. Стрелял Гончаренко. Проводив взглядом рухнувшего азербайджанца, он с некоторым недоумением посмотрел на свой автомат. Отбросив его, вцепился вдруг в еле стоящего на ногах, хрипящего Куликова, и окровавленное горло кашевара стало добычей боевого товарища, которому Куликов всегда украдкой подкладывал лучшие кусочки…

Коле Филиппову повезло больше. Схваченный Огурцовым, он даже не пытался вырваться из его длинных, мощных рук. Но пока тот, шевеля губами, жадно тянулся к горлу своей жертвы, Коля достал из-за голенища нож-кинжал, с которым не расставался, и всадил Семёну в живот по самую рукоятку. Поддержал падающее тело. Постоял, словно в раздумье. И сам вонзил зубы в ещё тёплую шею… Однако насладиться кровью Огурцова не успел. Кривоносов с перевязанным плечом всадил ему очередь в спину. Отпихнув труп, встал на четвереньки и проворно подполз к горлу упавшего Семёна.

Парализованный ужасом, я видел, как бойцы хватали друг друга, пили кровь друг у друга, стреляли друг в друга. И умирали один за другим в холодном зыбком свете, словно укутанные в голубой саван.

Ад. Ад. Ад. Кровь и безысходность. Смерть, собирающая обильную жатву. Бред эсэсовца Вернера, обретший плоть.

– Надо уходить, Слава, – крикнула белая, как мука, Веселина.

– Куда?

– Для начала во двор…

Мне было всё равно. Во двор так во двор, какая разница… Казалось, я сам умер вместе со своими бойцами. В голове и душе не осталось ничего, кроме воющей пустоты.

Веселина потянула за руку, и мы пошли к лестнице, скользя в кровавых лужах, обагривших коридорный пол, стараясь не наступать на скорченных, изуродованных, всё ещё конвульсирующих людей, которые всего час назад, до превращения в марионеток Дракулы, были хорошими ребятами – молодыми, храбрыми, весёлыми. Любившими жизнь и так страшно с ней расставшимися.

Спустившись на первый этаж, я сказал безучастно:

– Давай к старухам заглянем.

– Ай, зачем они тебе сейчас?

– Да так, всё-таки живые люди… Опять же Фридрих…

– Если они хоть одним глазком заметили, что здесь творится, то уже от страха неживые, – пробормотала Веселина, пожимая плечами. – Ну, давай заглянем.

Но тут стало не до старух.

Со двора по широкой лестнице, колонной по двое, на первый этаж поднимались бойцы Звонкова. Солдаты чеканили шаг, словно на параде, а сам капитан шёл во главе твёрдой размеренной походкой. В курносом лице Звонкова появилось что-то новое, – какая-то мрачная отчуждённость, что ли.

– Дима! – крикнул я отчаянно.

Звонков прошёл мимо, даже не оглянувшись.

В коридоре, следуя команде капитана, бойцы выстроились в шеренгу, – молчаливые, с каменными лицами. Звонков стал перед строем. Так и стоял без единого слова, пристально глядя на людей и покачиваясь с носков на пятки. Его безмолвие было странным, неестественным, пугающим.

Не выдержав, я подбежал к Звонкову и схватил за плечо.

– Дима!