Земля Священного Огня - Гордон Догерти

Тот порылся в пеньковом мешке, который нес, и достал два куска хлеба.

Когда Горзам перешел к следующей камере, Паво ткнул пальцем в твердый, как кремень, черствый хлеб, затем посмотрел на разлитые чашки с водой. Он острее, чем когда-либо, почувствовал отсутствие своей спаты. Он прижался лицом к прутьям, наблюдая, как Горзам остановился, и они с другим стражником налили воду в свои собственные чашки, а затем выдавили в нее какую-то вязкую зернистую субстанцию. Паво нахмурился, видя, как Горзам облизнул губы, а затем жадно выпил это. Стражник осушил чашку, а затем заметил, что Паво смотрит. В одно мгновение кнут щелкнул в сторону решетки камеры Паво. Паво отскочил, шипы царапнули железо там, где мгновение назад было его лицо.

Халед положил руку ему на плечо.

— У него всего две радости в жизни: одна — это выжатые семена растения радости, мака, — прошептал Халед. — Его соки успокаивают его одурманенный разум... будем надеяться, однажды он примет слишком много, и это его убьет. Другое, и, безусловно, его любимое удовольствие — провоцировать бедных ублюдков в этом месте, — сказал Халед, наклоняясь, чтобы поднять две чашки для воды. — Не давай ему того, чего он ищет. — Он сунул чашку Паво ему в руку. — Вот, выпей капли, что там остались, этого хватит, чтобы размочить во рту этот прошлогодний хлеб. В крайнем случае, возьмемся за него нашими кирками, — устало ухмыльнулся он.

Паво со вздохом сел.

— Он лишает нас воды уже два дня подряд.

— Это своего рода комплимент. Он видит в нас угрозу. Если они испортят нам еду, мы ослабнем — не настолько, чтобы не работать, но достаточно, чтобы не помышлять о нападении на него или его товарищей. — Халед кивнул сквозь прутья туда, где другой стражник давил каблуком хлеб другого раба. — В этом подземелье тысячи несчастных, а стражников всего несколько сотен.

— Да, армия... но полуслепая и хромая, — криво усмехнулся Паво, глядя на жалкие кучки рабов, сжимающихся под кнутами стражников по всей пещере.

Внезапно позади него раздался хруст костей. Он резко обернулся и увидел, как Халед разминает свои мучительно худые узловатые конечности, заведя руки за спину, отчего кости в его груди щелкали.

— Говорю тебе, так в конце смены будет меньше мучений, — сказал Халед, видя, как Паво морщится от каждого хруста и скрипа. — Разве это не помогло тебе вчера и позавчера?

Паво вздохнул, кивнул и принялся повторять разминку мужчины. Сначала он растянул подколенные сухожилия, сев на самый ровный участок пола камеры и потянувшись к пальцам ноги, пока задняя часть ноги не начала гореть, прежде чем переключиться на другую. Он бросал украдкой взгляды на Халеда и снова гадал, как долго этот человек здесь находится. «Годы», — вот и всё, что ответил Халед, когда он спросил.

— Скажи, когда тебя привели сюда, спахбад Тамур, должно быть, был совсем мальчишкой? — спросил он, пытаясь вычислить срок пребывания Халеда в шахтах.

— О да, юный мальчик с гибким, податливым умом, — пожал плечами Халед, затем скрутился так, что хрустнули лопатки. За этим последовала неуместная гримаса облегчения. — Его отец, Кир, был спахбадом Персиды до него. Благородная душа, но он пренебрег воспитанием и обучением сына. Так Тамур попал под влияние других...

Паво нахмурился, опускаясь на одно колено и подаваясь вперед, чтобы растянуть мышцы бедра.

— Да, кого?

— Того же пса, что повинен в том, что меня бросили в это место. Рамака, архимага Храма Огня. — Взгляд Халеда стал отсутствующим и затравленным. — Спахбад Тамур командует огромным крылом саваран. Шахиншах Шапур доверяет Тамуру. Но именно Рамак на самом деле правит сатрапией Персида. Была междоусобная война, тринадцать лет назад; меня заковали в цепи и заставили сражаться как пайгана в армии Тамура. Он был тогда юным воином — чуть больше чем мальчишкой, как ты говоришь, — слишком пылким и еще не понимающим, что его приказы могут стоить людям жизни. В тот день он послал нас против гунда клибанариев. Тысяча железных всадников. Один на один, пайган против клибанария. — Халед покачал головой.

— Клибанарии почти непобедимы, не так ли? — спросил Паво, вспоминая страшных, закованных в железо всадников в масках из пустыни.

— Непобедимы? Я тоже так думал когда-то. Лучшие клинки — копья и мечи — тупятся об их пластинчатый доспех. Но потом я увидел, как пастуший мальчишка свалил одного из них своей пращой. Выстрел пробил железную пластину, словно бумагу. Так что в тот день на поле битвы у меня за поясом была праща. — Он сделал жест рукой, будто раскручивая воображаемую пращу. — Свалил троих, прежде чем нас смяли. Армия Тамура в тот день была отброшена. Тогда в его сердце еще оставался свет, и поначалу он утешал нас. Но когда Рамак допросил его перед строем, требуя ответа за поражение, его настроение испортилось. И он выместил свой гнев на своих пайганах, заявив, что некоторые из нас пытались бежать и стали причиной поражения. Некоторые так и сделали, — пожал он плечами, — но не я. Несмотря на это, Рамак счел нужным обвинить меня и сотню тех, кто сражался под моим драфшем. — Он развел руками, словно в изумлении. — И вот моя награда.

Его горькая улыбка угасла.

— Многие из моего народа следуют благородным традициям старой Персии, традициям, в которых воспитали меня: говори тихо и красноречиво, никогда не критикуй дурной совет, не смотри жадно на еду, которую тебе несут, всегда говори правду... никогда не обращайся дурно с рабом. В отдаленных сатрапиях рабам дают три дня отдыха в месяц, их не подвергают насилию, и они могут надеяться на свободу. Такие добродетели угодны нашему Богу, Ахуре Мазде, но не в этих землях — не Рамаку. Архимаг мало что делает для поддержания славы Ахуры Мазды, ибо он слишком занят тем, что жаждет и приумножает свою собственную. Он говорит о Персии и Риме как об истине и лжи. Единственная истина в том, что Рамак — это и есть ложь. — Он на мгновение умолк, с трудом сдерживая гнев. Затем хитрая улыбка тронула его старое лицо. — Когда амбициозный человек стремится подчинить себе богов, царям, империям и армиям стоит поберечься.

— И не говори, — Паво криво усмехнулся, вспоминая события вокруг миссии на Босфоре.

Затем он