Три судьбы - Виктор Иванович Носатов

– Бей собаку! – кричали бомжи ему вслед.

Когда крики утихли, Полковник вышел на середину комнаты и твердо сказал:

– Мы похороним старика как подобает, по-христиански!

Все в один голос поддержали Полковника, тем самым утвердив его в роли вожака.

Старика обмыли, одели в более-менее чистую одежду. Кто-то нашел свечи, и у изголовья Клюки замерцали два огонька. Вскоре на шее у старика чудесным образом засверкал перламутровым переливом галстук-бабочка.

«Наверное, это та самая последняя реликвия, которую Клюка так и не нашел», – подумал Алексей, увидев, как от тела старика в полумрак слабо освещенной комнаты улизнула чья-то тень. Вор, укравший реликвию старика, видимо, был еще не совсем пропащим человеком.

Дождавшись, пока на улице стемнеет, старика завернули в одеяло и вынесли на пустырь, где и закопали под развесистым деревом. На березовой коре кто-то аккуратно вырезал одно слово: «Клюка». И все. И больше ничего от человека не осталось.

Тризна по старику вылилась в очередную попойку, которая затянулась на несколько дней. Когда пойло закончилось, пришло протрезвление, и бомжи задумались, как же жить дальше.

Полковник сразу же предложил изменить понятия, которые навязал бомжам прежний вожак, который заставлял всю добываемую за день добычу отдавать ему. Лучшее он забирал себе, а оставшиеся крохи раздавал членам шайки, естественно, не забывая о своих дружках. Новый вожак предложил всю добычу делить поровну и, что самое важное, наравне со всеми уходил на «работу», и все, что приносил, тоже делил поровну. Видя это, бомжи еще больше зауважали Полковника и готовы были идти за него в огонь и в воду.

Но когда Алексей, наслушавшись похвал в адрес Полковника, сказал, что теперь все его товарищи по несчастью готовы головы за него положить, тот мрачно заметил:

– Ты плохо знаешь этих людей. В воровской среде уважают только силу! Знай это всегда и никогда не подставляй никому свою спину.

– Я вижу у вас, товарищ полковник, богатый воровской опыт. Или ваше звание – просто кличка?

Полковник пытливо взглянул в глаза Алексею и, увидев в них неподдельный интерес, ответил:

– В жизни бывают такие моменты, что человек, невольно запутавшись в обстоятельствах, просто сходит с главной, прямой и широкой дороги и дальше движется окольной, порой скользкой и кривой тропой, усеянной чертополохом и терном. Одежда его оборвана и усеяна репьями, лицо и руки исколоты и поранены терновыми колючками, но он идет, потому, что остановка смерти подобна, потому что, только двигаясь даже по такому скверному пути вперед, путник рано или поздно выйдет на прямую и верную дорогу и вновь пойдет, помчится по нескончаемой дороге жизни. Примерно так получается и у меня. Еще лет пять назад, окончив военную академию, я воображал, что карьера моя будет прямой и звездной, и, конечно же, в мыслях не допускал, что может произойти что-то страшное и непредсказуемое, что поставит на моей карьере крест. Мало того, я оказался без семьи и без дома. Это и обо мне строки из «Пророка» Лермонтова:

Посыпал пеплом я главу,

Из городов бежал я нищий,

И вот в пустыне я живу,

Как птицы, даром божьей пищи…

– Вот так-то, брат, – задумчиво произнес Полковник, – а тебя-то как сюда судьба занесла?

Алексей рассказал ему свою историю жизни.

– Ну у тебя-то хоть есть надежда, – терпеливо выслушав сбивчивый рассказ афганца, заключил Полковник. Если женщина любит, то она все простит, – с некоторой завистью в голосе добавил он.

С тех пор Алексей старался держаться поближе к Полковнику, но это ему не всегда удавалось, потому что в шайке существовала своя, имеющая давние традиции, воровская субординация. Никто из бомжей не мог быть на равной ноге с вожаком. В их сообществе могли быть только холуи, которые выполняли роль личных слуг и «цепных псов» главаря, и трудники, которым на роду было написано добывать любыми средствами еду, спиртное и одежду. Все это валилось в общий котел, из которого каждый получал по количеству и качеству своего вклада. Большую часть добычи оставлял у себя главарь, остальное распределялось между членами шайки поровну. Холуи – вдвойне. И как Полковник ни стремился ввести социалистический принцип дележки: «От каждого по способностям – каждому по труду», ничего у него не получилось. От постоянного руководства шайкой бывшими ЗК люди здесь свыклись с мыслью о своей никчемности и необходимости всегда и во всем подчиняться воле сильнейшего. Поэтому, когда Полковник шел вместе со всеми добывать пропитание и пойло, бомжи косо смотрели на него и о чем-то возмущенно шептались за спиной.

До знакомства с офицером Алексей, как и большинство его горемычных сотоварищей, промышлял на городских помойках. Необходимо было встать как можно раньше, чтобы содержимое помойки не успели вывезти на свалку. И, несмотря на то что после очередной попойки раскалывалась от боли голова, приходилось ни свет ни заря брести на свой заветный участок кормления. Велся строгий учет всему, что добывалось в городских дебрях каждым членом шайки. Если кто-то приходил без объедков или денег за проданные вещи и бутылки, найденные в мусорных баках, то мог получить по загривку или остаться без еды и питья. Те же, кто изо дня в день приносил в общий котел больше добычи, мог повысить свой социальный статус и стать подручным главаря, отвечающим за сбор и учет воровской «казны».

– Хватит тебе по помойкам шляться, – сказал однажды Полковник, принимая у Алексея очередную мелочь. – С этими деньгами, ты так и останешься в роли раба, а я хочу, чтобы ты поднялся повыше. Завтра я покажу тебе более доходное дело, и тогда никто не заикнется, когда я назначу тебя своим помощником. Как ты сам-то на это смотришь?

– Я согласен. Только что это за работа? Против закона я не пойду, хоть режь меня на части, – твердо заявил Алексей.

– Я об этом догадывался и потому научу тебя зарабатывать хорошие деньги в рамках закона. Завтра увидишь…

Всю ночь проворочался Алексей с бока на бок, думая о своей такой горькой, никчемной жизни. «Что день грядущий мне готовит?» – Этим извечным философским вопросом на устах он заснул, и приснился ему чудесный сон. Будто Полковник, одетый в парадную форму, с алыми орденами на груди, привел его в «белый дом», в тот самый, который он частенько с завистью рассматривал из окна госпитальной палаты. В огромном, блестящем позолотой и серебром зале их встретил сам хозяин «белого дома» вместе со всей своей многочисленной свитой.

«За