Три судьбы - Виктор Иванович Носатов

в углы комнаты и оттуда строил Алексею глазки, маня к себе. Он зачем-то встал и, нетвердо стоя на ногах, подошел к одному из углов. Сорвал газету, закрывающую окно. На улице было темно. Свет уличных фонарей с трудом пробивался сквозь мутные, засиженные мухами стекла.

Угол и впрямь был черным, но не от присутствия нечистой силы, а от многолетней грязи. Алексей оглядел комнату еще раз.

«Да здесь, по-моему, много лет никто не убирал и не белил», – пронеслась в мозгу первая его трезвая мысль.

Из мебели в комнате стоял только раскладной диван с такой же, как и на кресле, неопределенного цвета засаленной обивкой, да большой платяной шкаф с двумя покосившимися дверцами. Правда, посредине комнаты стоял фанерный ящик, явно служивший хозяину столом, за которым валялись какие-то коробки, табуреты, сломанные стулья и другой хлам, предназначение которого, наверное, Алексей не смог бы определить и в лучшем состоянии, чем сейчас. Вскоре взгляд его уперся в застекленную дверь. Алексей отворил ее и оказался в узеньком коридорчике, со стен которого, словно стружка, свисали обрывки потерявших цвет обоев.

Пока он рассматривал обстановку, за дверью, выходящей на площадку, послышался шум. Вскоре она распахнулась, и Алексей увидел на пороге своего нового товарища Сашку в сопровождении двух размалеванных, полупьяных девиц.

Из-за полумрака, царящего в коридоре, он не мог хорошенько разглядеть спутниц хозяина квартиры.

– Знакомьтесь, это мой новый кент, Леха, – представил тот его гостьям.

В руках Сашки были какие-то бутылки, кульки.

– Гулять будем, плясать будем, а когда смерть придет, помирать будем, – весело продекламировал он и широким жестом пригласил девиц в свои хоромы.

Только при свете большой лампы Алексей разглядел женщин. Чем-то они, как две капли воды, походили на Сашку.

Худые, с испитыми лицами, от него их отличали лишь густо намазанные кроваво-красной помадой хищные губы да дух тел не такой тяжелый. Запах пота сдабривал сладковатый запах дешевых духов.

Хозяин принес стаканы, застелил большой ящик свежей газетой и вывалил туда всю принесенную снедь.

Женщины сразу же накинулись на еду.

«Словно с голодного края», – подумал Алексей, наблюдая, как девицы, ломая копченую курицу руками, толкали большие куски себе в рот, запивая все это вином. Сашка только успевал доливать стаканы. От такого вида Алексея, присевшего на диван, начало мутить. Пока он подавлял в себе тошноту, одна из девиц, выглядевшая лет на сорок – сорок пять, подсела к нему на колени и, хмельно похихикивая, стала тыкаться своими жирными слюнявыми губами в его лицо, отыскивая губы.

От нее несло таким стойким перегаром, весь ее продажный вид вызывал такое отвращение, что Алексей, сбросив ее с колен, устремился в коридор, но до ванны не добежал, и его вывернуло прямо в коридоре.

Стало немного легче.

Подошел Сашка и показал Алексею, где у него ванна.

Алексей приник к крану и долго пил холодную воду, лил ее пригоршнями на голову.

В таком состоянии он, конечно, не мог идти домой к своей дорогой жене и маленькой Иришке. Охолонившись, Алексей наконец-то вспомнил, как оказался здесь. Познакомился с Сашком в пивнушке, куда зашел, чтобы залить водкой свою досадную неудачу. За третьей рюмкой они разговорились. Поддавшись воле случая и обещаниям Сашки найти доходную и непыльную работу, Алексей решил не показываться на глаза жене до тех пор, пока не найдет заработок.

День за днем пролетало время в праздности и лени, которое скрашивали лишь разноликие девицы неопределенного возраста. Первое время, когда проходило похмелье, Алексей еще напоминал своему новому дружку об обещаниях, но тот переносил дело на следующий день, потом на следующий, и так до бесконечности.

Вскоре он втянулся в эту безалаберную хмельную жизнь, начал все реже и реже вспоминать свой дом. Вообще и пил-то больше потому, чтобы забыться, не вспоминать больше ни афганских кошмаров, ни полунищенского существования своей маленькой семьи, ни обид, нанесенных ему власть имущими. Он боялся, до смерти боялся, что излишние воспоминания снова вызовут у него припадок, а то и что похлеще. Ведь в госпитале предупреждали, что если не будет спокойно жить, то в организме возможны необратимые процессы, которые могут вызвать и сумасшествие, и еще целый комплекс тяжелых расстройств. Водка и веселая компания заглушали в нем все воспоминания, и он плыл по течению жизни пока что весело и беззаботно.

Ночные попойки, тревожный сон, похмелье и снова попойки, все эта круговерть позволяла забыться. А это пока что для него было самым главным.

Однажды утром, когда они проснулись после очередной пьянки, хозяин полез в шкаф, но ничего, кроме пустых бутылок, не нашел.

– Вот и все, кончились дни золотые, – озабоченно сказал он, – придется теперь немного поработать.

Он сходил на кухню и принес оттуда два пустых мешка. Один сунул Алексею, в другой, открыв шкаф, начал осторожно укладывать бутылки.

– В ванной остальные, – коротко бросил, не отрываясь от своего занятия.

Набрали три мешка. Вытащили их во двор, погрузив на тачку, которую Сашка выпросил у дворника, повезли к ближайшему приемному пункту.

Они шли, весело переговариваясь, не обращая внимания на недоуменные взгляды прохожих, которые брезгливо рассматривали их потрепанную одежонку, испитые, заросшие густой щетиной лица. Потолкавшись с полчаса среди сдатчиков посуды и получив деньги, они сразу же направились в магазин. Прерванный цикл попоек продолжался.

Когда кончались бутылки дома, Алексей с Сашкой брали рюкзаки и ехали в горы, где с тщательностью грибников обшаривали окрестности туристских стоянок, гостиниц и забегаловок. Однодневного бутылочного улова хватало на несколько дней, а при экономии на большее время. Все бы хорошо, но только Алексей стал чувствовать, что скоро уже не будет в состоянии выйти из хмельного порочного круга. Если ему не удавалось по каким-то причинам опохмелиться, сильно болела голова, ломило тело, перед глазами мелькали мушки. Однажды до того перебрал, что начали видеться какие-то чудовища, которые, изрыгая огонь, хотели его сожрать. Если бы не диван, под который он чудом смог забиться, преследуемый чудовищами, не быть бы ему живу. Он начал задумываться. Стал меньше пить. Это почему-то раздражало Сашку и его гостей.

Сначала хозяин легонько брюзжал, обвинял в потере чувства товарищества, философствовал о необходимости создания партии алкашей, которая бы защищала права пьющего человека, мнение которых легавые ни во что не ставят. Он любил говорить о мнимой солидарности пропойц, их этических нормах и анархических законах.

Алексей, слушая его бредни, все больше и больше укреплялся в мысли, что надо во что бы то ни стало рвать с алкашами. Он начал понимать, что его деяния не могли ограничиться сбором