Под крылом чёрного ворона - Иван Валентинович Цуприков

– А что ж за рыба пошла? Язь, окунь?

– Не-а, эта осень поттет, кода вода притет. А сас таймен посол. Малый таймен, укусный.

– Ладно, спасибо тебе, Сережка, – похлопал по плечу Ямишкина Чиж. – Нам в дорогу пора, нет у него времени, зовет его. – И что-то шепнул.

– То-то, – удивился и посмотрел на Михаила Ямишкин. – То-то. – И, похлопав руками себя по ногам, побежал в дом. – Сяс, сяс, не ухоти! – кричит он.

– А что такое «нулэм ули»? – поинтересовался Михаил у Чижа.

– Правильно говорится «улэм уи» – птица сна. У них поверье есть, что глухарь – это их душа, которая живет в лесу и прилетает к ним только ночью, когда они спят. Вот такие пироги, оладь ему в душу.

– Интересно.

– Вот и разговаривают они между собой, эти души, которая живет в человеке и в птице, рассказывают свои новости друг другу. Ну, а когда последний день жизни приходит, улетают. А в этом краю глухаря действительно нет. Почему, сам не знаю, вроде и ягода есть, и сосна, и лиственница, а глухаря нет.

– Володя, что ты ему шепнул там про меня?

– Да это так, чтобы, когда уйдем, молчал и никому ничего про нас не говорил, мол, тебя сопровождает Мын-Лунг.

– Кто это? – посмотрел исподлобья на Чижа Михаил.

– Я же тебе рассказывал о нем, дух медвежий, оладь ему в душу.

– А-а…

– Боятся они его, и если слышат, то прячутся и молчат. Им больше ничего и говорить не нужно, сказал Мун-Лунг, язык проглотил. Так что, если кто-то о тебе или обо мне его начнет расспрашивать, даже допрашивать с пытками, промолчит, будет больше бояться Мын-Лунга, чем боли.

Сережка принес грязную матерчатую сумку и сунул ее Михаилу в руки.

– Мета, вкусный мета, – шептал он, смотря ему в глаза. А у самого испуг на лице. – Тай ему, когта ругать бутет. Тай мета, он любит его, топрый бутет. Сказы, Сережка Ямишкин еще таст мета, таймен таст, пусть оставит тепя.

Они шли молча. Река неширокая, воды в ней темные, кисейные, текут мягко, не бурля через пороги, обволакивая огромные покоящиеся в ней деревья, с торчащими наружу корневищами, ветками. У огромного дерева, лежавшего поперек реки, Михаил остановился, посмотрел назад, откуда шел, и невольно вздрогнул. То ли показалось ему, то ли так и было, а сзади стоял шаман, одетый во все черное, сгорбившийся, опирающийся на палку. Он задумчиво смотрел на Михаила, что-то шепча, и в глазах его была такая скорбь.

– Миша, не спи, – окрикнул Филиппова Чиж, уже перешедший по бревну на ту сторону реки.

– Сейчас, – оторвав глаза от шамана, сказал Михаил. А когда глянул заново на него, удивился: перед ним был не шаман, а остов от огромного, покрывшегося гнилью дерева. Еще раз внимательно осмотрел его и тяжело вздохнул, бывает же, и к чему такое мерещится?

Перекрестившись, перешел по дереву на тот берег реки, где его ждал Чиж.

– И мне показалось, – словно поняв, почему так долго смотрел на пень Михаил. – Ты лучше ружье на предохранитель поставь.

– Зачем? – переспросил Михаил.

– Сейчас такое будет казаться, что и палить начнешь во все стороны, – встав перед Михаилом, потребовал Чиж. – Ты думаешь, все закончилось? Нет, дорогой, все только начинается.

– Удивительно, – вытащив патроны из ружья, ухмыльнулся Михаил. – Уже около часа с тобой разговариваем, а ты, заметь, про свой любимый «оладь» совсем позабыл.

– А-а, – улыбнулся Чиж. – Да и оладь с ним…

Глава 10

Ошибка Чижа

1

Растирая бока, Михаил вышел из избы и, прикрыв ладонью глаза от ярких солнечных лучей, сделал шаг назад. Через несколько секунд он все повторил: сделал шаг вперед, шаг – назад, и – еще раз. Жмурясь, смотрит сквозь кроны деревьев на солнце, пытаясь разобраться, почему его лучи так неожиданно теряют свою силу. И, обратив внимание на стоящую рядом у входа в дом деревянную бочку с водой, понял, почему так происходит: его ослепили солнечные лучи, отразившиеся в ее воде. Усмехнулся.

Чиж, воткнув топор в пень, внимательно смотрит на него, мол, чего улыбаешься?

– Да так, – отмахнулся Михаил. – Красиво здесь! Сам избу построил?

– Не, моя она. Сам не пойму, откуда она здесь.

– Хм, но очень похожа на твою.

– Что-то есть такое. Но это если говорить о дворе. А моя изба поменьше этой раза в два и сруб другой. Заметь, здесь дерево толще, рассчитанное на зиму. И печка в ней, не как у меня, из трубы, а настоящая, русская, из глины вылеплена, а вместо кирпича – голыш. Что, не заметил? Эх ты, а еще журналист, – улыбнулся Чиж.

– Да, такой домик одному не сложить.

– Разве? А ты посмотри сюда. – И Владимир ткнул рукой в сторону широкого бревна, стоящего посередине двора. На его конце, на высоте в полтора метра, поперечно насажено короткое бревно с округлой выемкой посередине. – Видишь, оно вертится. – Чиж провернул его рукой из стороны в сторону. – А вон и «журавлик» сам. – И указал подбородком на несколько разных по длине узких обтесанных длинных бревен, стоявших справа и упершихся в крышу избы. – Вон, видишь, на их концах веревки привязаны. Вот за счет их он и поднимал на разную высоту бревна. Изба-то, заметь, невысокая, со двора верхнее бревно чуть выше тебя, а войдешь в нее – до потолка не дотянешься, потому что изнутри в землю врыта, на метр, не меньше. И вода после дождей в ней не скапливается, потому что на вершине стоит.

– Да, да, – согласился Михаил.

– А ты, думаешь, мне ту избу, в которую идем, кто-то строить помогал? Нет, всю сам сложил, вот этими руками. – И Владимир поднял свои тонкие ладони. – Мы просто замки на избы, когда уходим из них, не ставим, потому что знаем, людям, потерявшимся в лесу, лучше остановиться в избе, чем под корневищем вывернутого из земли дерева, так безопаснее и комфортнее.

– Да, да, да, – согласился Михаил.

– Вот тебе и «да». А эта не моя изба, – тяжело вздохнул Чиж. – Вот смотри. – И присев, начал палкой на земле чертить карту. – Здесь должна быть Верблюжка, ну, те два бугра, через которые зимник идет.

– Понял, понял.

– Здесь ручей Малый Вой течет, там Эсска. Мы сейчас где-то здесь должны находиться, между Торским озерами и Эсской. Но вот ручья этого или речки, что внизу, не должно быть. Я и сам теперь не пойму, где маху дал.

– А может, просто не