Под крылом чёрного ворона - Иван Валентинович Цуприков

птица журавль. И тут же снова он в танце идет, кружит вокруг Золотой бабы, а она-то ведь вовсе и не идол, а живая молодая девица, улыбается Михаилу, детей, танцующих подле нее, гладит по головам. А ведь и он танцует в их кругу, а не в птичьем, как сначала ему казалось. Только дети прямо на его глазах взрослеют и танцуют уже не так быстро, а размеренно…

И вдруг заново услышал Михаил птичий голос, Вороний, только он не кричит, а что-то распевает человеческим, женским, голосом. Прислушался Михаил и сам невольно начинает напевать, растягивая, как Ворон, свой голос:

С моим появлением маленькие девочки,

маленькие мальчики пусть родятся!

На ямку с таловыми гнилушками

из их люлек я присяду.

Замерзшие руки свои отогрею,

замерзшие ноги свои отогрею.

Долгоживущие девочки пусть родятся,

долгоживущие мальчики пусть родятся!

И не успел Михаил допеть последние слова, как снова увидел перед собой глаза-чары хантыйской красавицы. И глаза свои от них отвести не может. Как они прекрасны, как они зовут его к себе заново, притягивая своей добротой и теплом. И потянулся к ней Михаил, но что-то сильное оттолкнуло его назад…

3

…И снова медвежья голова к нему тянется, и на ее морде видны два белых пятна. А какая злость видится в ее глазах! И пасть страшная открывается все больше и больше, видны клыки острые, с которых капает кровь. А какой запах из пасти идет неприятный, вонючий до рвоты. И только сейчас узнал в ней Михаил медведицу, у которой кто-то убил ее малыша-медвежонка.

«Это не я убил твоего сына!» – кричит в испуге что есть мочи Михаил.

Но она не слышит его. Такая у нее злость сильная, и готова уже растерзать она его, смыкает с грохотом свою пасть, но никак не может ухватить голову его своими клыками, потому что Михаил успевает уворачиваться от медведицы. И тела-то у нее нет, а только голова одна. Но это, оказывается, и вовсе не медвежья голова, а старой карги-Яги, с гнилыми зубами, с черными глазами. И пальцы кривые с закрученными острыми когтями лезут к нему и все ухватиться за лицо хотят, но не получается, что-то мешает им это сделать.

И только сейчас увидел Михаил, что не пускает Ягу к нему Золотая баба. Держит она ее за космы и зовет на помощь себе Ворона-великана, который вылетает из ее глаз-чар вместе с маленькими птичками. И все они летят к нему на помощь. Хватает Ворон Ягу своим клювом и проглатывает ее. И растекается вокруг них свет. Птенчики превращаются в маленьких детей, веселых и радостных, которые в первый раз встали на свои ножки, кто удержался – стоит, кто нет – падает. И никто не плачет из них, а только радуются и бегут они к красавице-хантыйке, которая посылает им навстречу взрослых людей – женщин и мужчин, таких же счастливых и радостных людей, как Сережка Ямишкин. Обнимают они малышей, поднимают их на руках и целуют.

Собрались они вокруг Мамы своей – Золотой бабы, красы необыкновенной, и запели песню в один голос, кланяясь ей:

Побольше бы детей на землю приходило,

чтобы было где Ворону погреть свои лапки.

Чтобы было больше у тебя детей,

Мама наша – баба Золотая,

и защищала бы ты их от духа злого,

чтобы они были сильными,

много рыбы ловили, ягоды собирали

и тебя угощали, Мама наша – баба Золотая.

И вышла на середину хоровода красавица-хантыйка, подняла руку с зажатым в ней платочком и пошла по кругу, быстро перебирая ножками, спрятанными под юбкой длинного платья. И снова она беременна, и дети, танцующие вокруг нее, растут прямо на глазах, их родители стареют. Сережка Ямишкин увидел Михаила, идет к нему, улыбается, и нога у него не деревянная, а настоящая. Идет, приплясывает и громко говорит:

– Миса, Миса, лечи, лечи самана. Миса, лечи, лечи самана!

Михаил хотел было спросить у Сережки, какого это лечить самана. Открыл глаза – и действительно: перед ним лицо Сережки Ямишкина, только уже совсем старое и беззубое.

«Как быстро время летит», – подумал он. Прищурился и только теперь понял, что Сережка Ямишкин его разбудил.

Помотал головой, щурясь от дыма с кислым запахом, идущего от вяло горевшего костра, смотрит туда, куда указывает Ямишкин. Это на шамана, одетого в черную оленью шкуру, лежащего на земле и бьющегося в судорогах. Из его рта пена идет, глаза расширены.

Вскочил Михаил на ноги, подбежал к старику, бьющемуся в конвульсиях, поднес к нему свои руки и пытается «найти» его ауру. Она рваная, вся в «дырах», из которых кидаются на него змеи, холодные, колючие, как бы самому не попасться к ним в пасть. Кто знает, что может быть после их «укуса»…

Отошел назад Михаил, посмотрел на идола, а тот спит.

«Проснись», – направил к нему свои руки Филиппов, но тут же почувствовал на них тяжесть от рук Сережки Ямишкина, шепчущего, что нельзя будить Бабу. Опустил руки Михаил, а глаз не спускает с идола, который и век своих на его призыв не открывает, не хочет, видно, помогать шаману. Посмотрел на небо Михаил, увидел луну полную и поднял руки к ней, и попросил: «Мать Божья, прости меня, что прошу помочь мне. Шаман он, колдун, да не имеет знаний про тебя, его духовный мир узок, с духами знается земными и видит только их. Прости его, Мать Божья, и меня прости, что хочу помочь ему. Дай мне сил, если…»

И тут же замер Михаил, чувствуя, как в его руки из воздуха пошло тепло и силы к нему начали возвращаться. Направил Михаил свои ладони к трясущемуся телу старика и перекрестил его. А змеи вылезли из зияющих дыр в его ауре, раскрыли свои пасти и пытаются поймать посылаемое тепло к его телу, забрать его себе. Но тепло это сильное, сжигающее змей, которые, скручиваясь в конвульсиях, выпадают из своих «нор», замерзают и, падая, разбиваются на мелкие ледяные кусочки.

Приметив это, Михаил накладывает крест на эти дыры, и они прямо на глазах затягиваются, но цвета «кожа» своего не меняет, местами черная, где серая. И только выведя из шамана всех змей видимых, поселившихся в нем, Михаил просит Царицу дать ему больше сил. И видит их – эти силы – Михаил, они, как молнии синие, спускаются к нему, но очень холодные…

4

Закурились сильнее головешки, костер начал просыпаться, вылизывая своими языками мелкие березовые веточки и поедая их с хрустом. А Сережка