Под крылом чёрного ворона - Иван Валентинович Цуприков

сразу на куски. Тебя бы оставил на ужин, а меня сразу глотнул. Ну и здоровяка же он, а! Еще ни разу такого не встречал, – пищал одухотворенный Чиж. – У них же сейчас гулянка, понимаешь?

– У медведей?

– Ха, а у кого еще? Я ему о медведе, а он, оладь…

– Да ладно, – отмахнулся Михаил и лег на мох рядом с Владимиром.

– Я так и не понял, как оказался здесь.

– Тю ты, – усмехнулся Вовка, – посмотри наверх. Что видишь? Во-от, кроны сосновые, а там? – И махнул куда-то за себя.

Михаил развернулся и цокнул языком:

– Скала?

– Она самая. Метров на тридцать вверх идет.

– Каменная?

– Нет, соломенная, – усмехнулся Чиж. – Мы сейчас с тобой опустились на миллион лет вниз, представляешь? Это Витька так говорит. А он ученый, а я ему верю.

– А динозавры?

– Ха, нашел, чем меня пугать. Да это всего лишь трещина километра на три в ширину.

– Че-че?

– Через плечо! Все, Миша, теперь бегом вперед, а то вдруг у нее течки нет, оладь ей…

– И спустится сюда?

– Здесь скальная порода, чего ей не спуститься. Понимаешь? Я не знаю, что у нее в мозгах, но то, что от нас вовсю идет дух от ее медвежонка, это точно. А какие у тебя другие могут быть предложения? А? – Владимир с какой-то жестокостью посмотрел на Филиппова. – Так что, дождаться ее и убить? Это ее мир, понимаешь? – И, резко развернувшись к нему спиной, пошел. – Догоняй!

– Так ты же…

Что-то сильно треснуло наверху, еще раз, и еще. Неужели медведица?.. Михаил только и успел схватить ружье с рюкзаком и, на бегу натягивая все это на себя, побежал за Чижом.

Три километра? За сколько же они их прошли? Этот вопрос, возникший как-то неожиданно, не вязался с теми, которые все больше и больше сейчас донимали Михаила. Во-первых, как могла оказаться часть шкуры убитого не ими медвежонка в рюкзаке Чижа? Как? Во-первых, нет, во-вторых, да, хоть в‑десятых, а как могла эта шкура…

У-ух. Хватаясь за корень-канат какого-то дерева, ползущий вверх по камням, поросшим мхом, Михаил еле-еле успевал за Чижом. Ему даже пятидесяти не дашь, а уж что там говорить тогда о его шестидесяти пяти годах. Как соболь или горностай, Вовка легок в движении, быстр, даже одышки не слышно.

– Скорее, скорее! – рычал тот.

И все. Михаил упал лицом на мох, сил двигаться дальше у него уже просто не было.

– Вова, все, дай мне минуту!

Сколько она шла, эта минута, трудно сказать. Михаил и сейчас не мог понять, как это он не заметил того, что продолжает идти за огромным рюкзаком Чижа. Хм, у него даже шнурок, стягивающий карман, такой же красный, как на рюкзаке у Михаила. Стой, стой… И только сейчас Филиппов понял, что Чиж несет его рюкзак на себе. А ружье? Нет, вот же оно, висит на его шее, и он уперся руками в него. Ну и хорошо.

– Вова.

– Скоро уже, потерпи, – не сбавляя хода, ответил Чиж.

Под ногами тот же ягель, вокруг – сосны высоченные. А вот уже и травка пошла с багульником, папоротником, хвощом. Чаще стали встречаться лиственница с елью, береза.

Михаил так и бежит за Чижом, а тот неожиданно обо что-то споткнулся или оступился, остановился и что-то под ногами рассматривает.

– Что нашел? – увидев поднятый Чижом палец вверх, шепотом спросил Филиппов.

А тот тыкает во что-то в зеленой траве и шепчет:

– Здесь он.

– Кто?

А Чиж вместо ответа показывает на несколько сломанных мухоморов. Прошел немножко вперед и снова тыкает пальцем в растрескавшуюся ярко-красную шляпку, усыпанную мелкими белыми точками.

Михаил дернул за плечо Владимира:

– Объясни.

– Шаман здесь.

– Какой?

Но тот не ответил, а, осматриваясь по сторонам, пошел дальше.

Ноги вязнут в сыром зеленом мху, проваливаются по щиколотку, хрустят, ветки скрытые травою от глаз. Чиж остановился и тыкает рукой себе под ноги. И только сейчас Михаил увидел на мху глубокий отпечаток человеческого следа, дальше – второй, еще дальше – третий.

– Только так, слушай внимательно. Здесь живет несколько хантыйских семей. Ямишкины, Нохращевы и шаман. Мы их гости, Миша, так что, оладь им, короче, водку нужно отдать им, пригласят обедать – не отказывайся. У них и переночуем, а завтра или послезавтра пойдем дальше. Ох, оладь, на душе что-то неспокойно.

– Я не против этого, но, Володя, у нас договор с тобой был: девять-десять дней, и домой. Два дня уже…

– Успокойся, как договорились, так и будет. Витька тебе кое-что передаст, отнесешь его отцу, успокоится дед…

– А что?

Сзади треснула ветка. Михаил, обернувшись, ойкнул…

4

– Ямишкин, человек умный! – стукая себя по груди и громко цокая, восклицал, широко улыбаясь, показывая свои несколько оставшихся кривых зубов, Сережка Ямишкин. – Мы здеся живем долго! Мы здеся выросли. – А зубы у него какие-то ненастоящие, как будто вместо них вставили гнилые палки или кору сосновую.

Михаил с замиранием сердца рассматривал покосившуюся на один бок избу, обрывки сети, развешанной на березе.

– Здяся никто не живет, нет больше Олюшки. Сюда ал мана не ходи, упадет, – мотает головой Ямишкин. – Совсем катра, совсем старый дом.

«Удивительный человек этот Ямишкин, – не сводит глаз с идущего впереди них ханта. Даже не заметно, что он инвалид – без ноги, идет спокойно, переваливаясь с одного бока на другой. – Может, Чиж не про него говорил, что Ямишкин без ноги?» – И тут же, как назло, Михаил зацепился ногой за сук и, потеряв равновесие, уперся коленом в мох.

Ямишкин развернулся к Михаилу, улыбается.

– Смотри, – и, задрав правую штанину, показывает ему с Чижом костыль вместо ноги. – Будь осторожна. Ямишкин вот был неосторожна. А ты буть осторожна.

– Хорошо, хорошо, – сказал Филиппов, приложив руку к груди.

А дух все больше и больше стало захватывать у Михаила, и только сейчас обратил он внимание, что поднимается за Чижом и Ямишкиным вверх. Удивительно еще, как только они вышли из лесу, перед его глазами была равнина, как и сзади, и слева, и справа, а тут возвышенность. Откуда ж она взялась?

Михаил оглядывается по сторонам и соглашается с тем, что он идет не по ровному пути, а поднимается вверх. Что-то знакомое об этом подсказало. Что? Ой, 10 июля 1985 год, его первый подъем в группе разведвзвода на Панджшере, в Афганистане. Погоди, погоди, к чему это воспоминание? Усталость? Ха, и не только усталость, а и чувство, что он – это ничто, всего лишь частица из общего. Палец, ноготь, глаз, а плевать…

– А рыба нету, – что-то втемяшивал ему в сознание