Под крылом чёрного ворона - Иван Валентинович Цуприков

идущий впереди Ямишкин, – а только щука. А щука, брата, она зверь, вкусный зверь! А во-та хозяина нета. Хотя мишка вчера ходила, значит-ца, будет. А у меня есть. Но! – остановился хант и уперся рукой Михаилу в грудь. – Ты вредный!

– Нет, – по привычке, отгораживаясь от отрицательных высказываний, сказал Михаил.

– Вот и я о том-то! – разулыбался в ответ хант. – А ты-то кто? – И ткнул пальцем в верхнюю часть груди Михаила.

– Дед Пихто, а посередине бантик, – улыбнулся Михаил.

– Турак ты, вот кто, – улыбнулся хант. – Та друг Витька, вот кто ты!

«Пронесло!» – тут же успокоился Михаил.

– Устал я! – теперь он сказал громко вслух.

– Нет, ты колдун!

И только теперь понял Михаил, что Ямишкин его ждал здесь, а не Чижа, который ему говорил об охоте на медведя, или…

– Колдун, говоришь? – удивился Михаил.

– Ты, нет? – продолжая свой торопливый ход без остановки, отмахнулся от Михаила Ямишкин. – Ты, этот, как он говорил, ты – Колдун!

«Ну, колдун, так колдун, – отмахнулся Михаил. – А дальше, что? Значит, «он» – это Витька. Хм. Колдун. Ну а дальше что?»

…Двор Ямишкина был закрыт «изгородью» из плотно растущих кустарников шиповника. Это Михаил приметил сразу. И, что не менее удивило, только толстые ветки были аккуратно подстрижены, остальные завиты между собой, как косы.

– В конце июня у вас самый красивый забор, когда шиповник цветет, – на всякий случай пояснил свою мысль Михаил.

– О-о, та-та. Это мой дедка еще придумал, и отец-ка, и я так делай-ка.

Оглянувшийся на Михаила Чиж сжал свои губы и шепнул, чтобы не приставал со своими глупыми расспросами к человеку.

Но Филиппов сделал вид, что не заметил этого предупреждения или предложения:

– Сергей, а как звали вашего папу?

– Ямишкин, так звали. И меня так зовут, Сережка Ямишкин.

Подумать только, мужику уже за пятьдесят, а зовут Сережка. Где-то на Урале, слышал Михаил, что в некоторых селениях так принято звать по именам с добавлением окончания «ка», независимо от возраста и положения, которое человек занимает в их обществе. Сережка, Мишка, Олька, Машка, Ванька, будь хоть ты профессором или мэром. Ну и ладно.

А Сережка идет не торопясь, раскачиваясь спиной во все стороны, как и ногами, ступая широко. Это видно, потому что палка у него вместо ноги, не сгибается и так, видно, ему легче передвигаться. А одет он в длинную выцветшую куртку цвета речного сухого песка. И чистую. Ноги в коротких сапогах, волосы русые, что тоже приметилось, но не сразу, как и седина в них.

– Проходи, – остановился Ямишкин у калитки из вязаных березовых веток.

«О-о, – снова удивился про себя Михаил, глянув на изгородь. С этой стороны она была сделана из вытянутых вдоль лиственных и березовых жердей, местами сосновых, привязанных тонкими ветками рябины или ольхи к вертикальным стойкам. – Хм, это ж подумать, какой вы, Ямишкин, трудяга».

Изба была небольшой, состояла из клетушки – прихожей, а комната прямоугольная, где-то четыре на пять метров. С одной стороны ее стена состояла из трехъярусных нар. На третьих этажах хранились какие-то пожитки. Между окнами – два небольших сундука, плотно стоявших друг к другу. Стол из жердей стоит у печи, обмазанной растрескавшейся глиной.

– Спать будет здеся, – постучал по ближним нарам к выходу из избы Ямишкин. – Жена на острове, так что холостяка я.

– А что такое остров? – шепотом спросил у Чижа Михаил.

– Оленье пастбище у них среди болота, так его и называют. Болото опасное, непроходимое, да? – сказал громче Володя, заметив, что и Ямишкин слушает его.

– Очень непроходимый. Мишка туда не ходит, волк не ходит, росомаха не ходит. Моя жена ходит, потом – я. Все саман сделал, нихто туда не ходит, а олень жирнай, сытай, вкуснай.

Сев на нижние нары, Михаил облокотился спиной на стену, а ноги угромоздил на рюкзак.

– Не спать, не спать, – запричитал испуганный Сережка Ямишкин. – Гость устала, кушать надо и к саману сабираться.

– Миша, здесь дело такое, нужна твоя помощь, – приблизившись к лицу Филиппова, прошептал Чиж. – Шаман стар уже, живет недалеко, в соседнем дворе, болен. Помоги ему.

– Конечно, конечно, – резко встал с нар Михаил. – Пойдем, пойдем.

– Не-та, не-та, Мишка, не-та, самана не хочет видеть тебя, нось будет, тогда пойдем-ка, он с духами говорить будет. Саман не хочет тебя видеть, меня – видеть, Машку – мою видеть. А ты пошли кусать.

Чиж потянул за собой Михаила к двери. Стол, стоявший метрах в пяти от избы, только сейчас обратил на него внимание Михаил, был сложен из таких же, как и забор, сосновых или еловых жердей, местами очищенных от коры.

Сережка полез в землянку, которой Михаил тоже сразу и не приметил, подумаешь, сухой куст посередине двора. А он не просто куст, а по-своему «ручка» от дверцы, сбитой из дерева. Второй и третий сухие кусты – воздушные трубы, так пояснил Чиж, чтобы в подвале, где Ямишкины хранят свои съестные припасы, воздух был и пища не задохнулась.

– Так, в том же музее хантыйском, что на Эсске, все это находится высоко над землей, в деревянных коробах. А здесь все не так.

– Ямишкин сказал, если он так сделает, то от мишки не удастся ничего не спасти. И от росомахи в том числе. А это самый хитрый зверь, сам знаешь.

– А воздухоотводы из подвала?

– На куст, посмотри – видишь, на нем сухая трава типа хвоща, папоротника, их медведь не трогает, вроде какой-то яд в них есть. Это тебе Ямишкин лучше объяснит, хотя он знает, но хорошо объяснить все не может.

– Бывает же такое.

– А чего от него хочешь, живет летом в лесу, зимой – на пастбищах с оленями, на болотах обских.

– Молодчина!

– Ты давай это, водку доставай, о подарке не забывай, – напомнил Михаилу Чиж.

– А шаману что подарим тогда?

– Он не пьет. Там же тебе показывал, – Володя махнул рукой куда-то за изгородь, – что мухоморы кто-то собирал и, главное, молодые не брал, только старые. Это и есть его зелье, поест и уходит в свой мир к духам, поет, что-то бубнит.

– И как?

– Вот вечером пойдем к шаману, и увидишь все сам своими глазами. Каждый свое видит.

Вылезший из землянки Сережка подал Михаилу кусок мяса. Оно было очень холодным, ледяным.

– Холодильника хороший, – улыбается во все лицо Ямишкин.

– А рыба есть? – спросил Чиж. – Ловится?

– Та нет рыба, одна щука осталась, – сморщил лицо Сережка. – И то линят, зуба нет. Плохой щука, совсем слабый, а вот печень ур калах.

– Лесной олень? – громко спросил у Сережки Чиж. – Это, значит, дикий