Картина мира в русской народной традиции - Афанасий Прокопьевич Щапов

понятия, с одной стороны – в мифологических образах, с другой – по апокрифам, отзывающимся гностико-богомильским учением. Мы увидим далее, что даже кудесники Северо-Восточной Руси, поднимавшие общую народную, вооруженную вражду против христианского духовенства, даже эти кудесники, откуда-то успевшие усвоить христианские понятия о Боге, сатане и об ангелах, высказали тоже дуалистическое учение, подобное гностическому, манихейскому и богомильскому. «Бог, – говорили они, – мывая в мовнице и вспотил себя, отерся ветошью, и бросил ее с неба на землю: и распреся сатана с Богом, кому из них сотворить человека? И сотворил дьявол человека; а Бог душу в него вложил». И эти понятия доныне повторяет наш народ в некоторых областях на разные лады. Вспомним, например, народное сказание о происхождении гор от сатаны во время творения мира Богом и сибирское сказание о происхождении мошек от сатаны или вспомним народное сказание о собрании Богом птиц для содействия ему в творении рек и озер – сказание, очевидно напоминающее космогоническое значение тех или других птиц в мифологическом миросозерцании разных народов[225]. Все это не отрывки ли одного же и того же частью апокрифического гностико-богомильского, а частью мифологического миросозерцания? А где ни послушайте, почти везде некнижный народ скажет вам подобные космогонические предания. В некоторых местах можно услышать даже чисто гностико-богомильское понятие о Боге Саваофе как старшем Боге и об Иисусе Христе как молодом Боге[226]. Наконец заметим, что гностико-богомильский дуализм так глубоко вкоренился в народные понятия, что доныне составляет даже нравственно-догматическую основу мировоззрения некоторых раскольнических сект. Напр., секта бегунов или странников, возникшая около половины XVIII в., весь мир разделяет на два царства: Божие и сатанино. В «Разглагольствии тюменского странника», сочиненном бегуном Василием Москвиным (около 20-х годов нынешнего (XIX. – Сост.) столетия), так изображаются эти два царства:

Откуда, спрашивается, заимствовал народ такие двоеверные понятия? Какие были причины этого двойственного характера народного миросозерцания, частью мифологического, частью христианско-апокрифического и, в частности, дуалистического?

Причина влияния мифологии на христианское народное миросозерцание понятна. Не мог же вдруг весь народ, тотчас после крещения, познать все христианское учение. Простая, младенческая вера, без знания, и доныне еще составляет господствующую, отличительную черту религиозного сознания нашего простого народа. А в Древней России еще менее развито было отчетливое, разумное знание христианских истин. В повести о Печерском Псковском монастыре, о печерской чудотворной иконе Богоматери, писанной в второй половине XVI в., епископ псковский Геннадий так характеризовал веру предков наших: «Людие же прости поселяне, на Господа Бога надежду возлагающе и на пресв. Богородицу… ово просто со вздыханием сердца, тайно в себе, горе ум простирающе: прости человецы, не умеюще писания, еже навыкли звати и сперва, егда крести великий князь Владимир в Херсуне, тогда бывший с ним самовидцы народи, и корсунский глагол по-гречески навыкоша звати: кирие лиейсон, по-словенски же: Господи помилуй: прости человецы, мужи и жены, и инии прости людие всяк возвраст, последствующе сему в себе тайно, елико чего кто умеюще, молящеся глаголют»[227]. При такой простоте ума и сердца эти младенцы во Христе – простые русские люди, крестившись в водах Почайны, или Волхова, или Шексны, естественно, с самого начала, «последствующе себе тайно, елико чего кто умеюще, молящеся», вовсе не считали несовместным с христианством молиться «в рощении», под овином, у воды; или, строя уже христианские храмы, думали сохранять, наряду с ними, у алтаря церковного «камень да березу»[228]. По-прежнему, «ов требу творил на студенци, джда исквы от него, забыв яко Бог с небеси дождь дает; ов реку богыню нарицал и зверь, живущ в ней, яко Бога нарицал» и проч.[229] Мы не будем приводить здесь всех известных свидетельств о первоначальном грубом двоеверии народном. Оставляем также до другого места изложение географических и историко-этнографических причин особенного долговременного господства двоеверных понятий на Финском Северо-Востоке, где христианство распространялось среди финских племен вместе со славяно-русской колонизацией. Припомним здесь только следующее свидетельство из известного «Слова Христолюбца», который обличает в двоеверии не только невежей-народ, но и вежей-попов: «Сий не могый терпети крестьян двоеверно живущих, иже суть крестьяне, а веруют в Перуна и в Хорса и в Мокошь и в Сима и в Регла и в вилы, ихже числом тридевять сестрениц глаголют окаянки невегласи, то все мнят богы и богинями… и огневи молятся, зовут е Сварожицем и чесновиток богом же творят, егда же будет у него пир, тогда же кладут в ведра и в чашу и тако пиют о долех своих. Не только невежи, но и вежи то творят, Попове и книжицы… Огневи молятся под овином и вилам и Мокоши и Симу и Реглу и Перуну и роду и рожаницам и всем тем, иже суть им подобна»[230].

Из этого «Слова Христолюбца» видно, что точка зрения на мир в массах народных до XIII или даже XIV столетия была всецело мифологическая, политеистически-религиозная! Созерцая и олицетворяя стихии и явления природы в образах Перунов, Хорсов, Дажьбогов, вил и т. п., народ, очевидно, еще вполне верил в мифическую олицетворенность, в зооморфизм и антропоформизм сил, стихий и явлений природы. И с этим-то религиозно-политеистическим миросозерцанием, с этой мифологической теогонией и космогонией должно было встретиться христианское учение о Боге, мире и человеке. При стечении, сближению своем с мифологическим миросозерцанием народа оно, естественно, не могло не исказиться в понятиях народных, не могло иначе выразиться в первых произведениях народной мыслительности как с примесью наполовину мифологических элементов. К тому же старые предания и понятия теогонические и космогонические сильно поддерживали в народе, даже открыто, вооруженным сопротивлением отстаивали волхвы и кудесники – эти ведуны и хранители тайн мифологического миросозерцания. В учении ведунов вполне высказалось преобладание в первые два или три столетия понятий языческого, политеистически-религиозного мировоззрения над учением церковно-библейским. Поэтому мы считаем нужным показать здесь, как ведуны мифологии противопоставляли христианскому миросозерцанию старые начала религиозно-языческой теогонии и космогонии. Действуя во имя естественной религии, во имя богов природы, волхвы, как ведуны мифологических тайн природы, возмущали народ предсказаниями чудесных знамений, превращений и потрясений в порядке природы. И народ, живо сохраняя веру в олицетворенность сил природы, в физические, стихийные божества, живущие в воздухе, в водах, на земле, приписывая природе всемогущую волю и силу, народ верил всяким невозможным чудесам и превращениям в природе. Так в летописи читаем: «В си времени (т. е. в 1071 г.), приде волхв, пришед Киеву глаголание сице поведая явилимися пять богов, глаголюще сице: поведай людем, яко на пятое лето Днепру потещи вспять и землям преступити на иня