Как Америка стала великой. На пути к американской исключительности - Дмитрий Викторович Суржик

на стороне Антанты по настоянию финансовых кругов и «торговцев смертью» (производителей вооружения). Крайне правые – что он слишком поздно вступил в войну и был слишком мягок с немцами и большевиками. Германо– и ирландо-американцы – в том, что он вступил в войну на стороне Англии и поддержал Версальский мирный договор (значительная часть американского общественного мнения считала договор чрезмерно благоприятным для Англии за американский счет). И все же Вильсон и Хаус смогли найти баланс. Они вступили в войну именно тогда, когда стало ясно истощение обеих воюющих сторон, их участие стало коротким (то есть по сравнению с другими державами США понесли ничтожные убытки в деньгах и людях) и решающим – и при этом они сохранили свободу рук, не пойдя в кильватере Великобритании. Это были тяжелые и непопулярные решения, но с точки зрения стратегии и дипломатии они были близки к идеалу.

И стоит отметить, что хотя Вильсона считают «идеалистом», но относительно войны в Европе он, а не его оппоненты (такие как Теодор Рузвельт и Генри Кэбот Лодж-старший) занимал более реалистическую позицию. Ни Британская империя, ни Франция не были искренними друзьями США, их интересы расходились по слишком большому числу вопросов, что исключало или весьма затрудняло долговременное сотрудничество с ними; поддержка жесткой политики относительно Германии привела бы лишь к замене возможной немецкой гегемонии на французскую, но не отменила бы невыгодную для США гегемонию одной державы в Европе; наконец, безоговорочное присоединение к Антанте означало признание морального превосходства Британской империи, в то время как «мир без победы» и «четырнадцать пунктов» позволяли США вырвать у Британии пропагандистскую инициативу. В каком-то смысле это было закономерно, ибо «реализм» и «идеализм» в политике представляют собой не полярные принципы, но чередующиеся средства.

Беспощадной критике подвергались и авторитаризм, и расизм Вильсона. Но первое было неизбежно и даже необходимо во время войны и в смутные послевоенные годы, когда, казалось, весь мир корчился в радикальных потрясениях. Во втором же, хотя Вильсон покровительствовал сегрегации и публично заявлял, что цветным, проголосовавшим за него, следует исправить свою ошибку, нельзя сказать, что этот предрассудок был его монополией или хотя бы разделялся лишь меньшинством американцев. Такие решения, как ресегрегация государственной гражданской службы и введение сегрегации в американском флоте (где ее до этого никогда не было) не красят президента Вильсона. Однако эти решения опирались на местами молчаливое, а местами и открытое нежелание американцев признавать чернокожих сограждан равными себе. Скажем, когда в 1918 году президент выступил против линчевания и самосуда, он… не нашел понимания у своих сограждан. Сам факт, что для осуждения подобной практики требовалось говорить: «Каждый случай линчевания является подарком для немецкой пропаганды», показывал, насколько укоренился расизм в Америке, раз для того, чтобы попытаться несколько ослабить самые вопиющие его проявления, нужно было апеллировать к тому, как они воспринимаются за рубежом.

Внутренняя политика президента также многим казалась чрезмерно радикальной. Централизация банковского дела, закон о подоходном налоге, прямые выборы сенаторов, регулирование ряда отраслей, компромисс с профсоюзами – забывалось, что альтернативой им, даже с консервативной точки зрения, была не вечная консервация статус-кво на момент 1913 года, но «новый национализм» и еще более радикальный курс на огосударствление американской жизни. Внутренняя политика Вильсона с ее духом одновременно морализаторства, реформизма и компромисса была безошибочно американской.

Мало кто скорбел, когда Вильсон оставил президентский пост. Горькие воспоминания о Парижской мирной конференции, сделавшие многих американцев еще более подозрительными и враждебными к Европе, чем раньше, так же как и многочисленные стачки, мешали объективной оценке того, что этот человек сделал для Америки. Тем не менее 1920-е годы, хотя и были значительно более консервативными для США, чем 1910-е годы, не означали разрыва с прогрессизмом или отказа от его достижений. Элементы, ранее составлявшие прогрессистское движение: аграрии, сторонники регионального развития и государственного владения ключевыми отраслями, остатки независимых радикалов – «контролировали Конгресс с 1921 по 1927 год и были близки к контролю над ним даже во время своей слабости в законодательной ветви власти с 1927 по 1930 год»[196]. Тогда были впервые предложены меры, которые позже будут с гораздо большим размахом реализованы во время прославленного «Нового курса» – например, в виде электрификации долины реки Теннесси, усиления федерального регулирования и регулирования на уровне штатов в энергетической области, масштабной государственной поддержки сельского хозяйства.

Другим наследием Вильсона, причем гораздо более долговечным, стало преобразование американской Демократической партии. Именно благодаря Вильсону она заняла место более «левой» во внутренней политике и более экспансионистской в политике внешней. Основными постулатами вильсоновской разновидности либерального интернационализма (получившей в его честь название «вильсонизма» или «вильсоновского идеализма») стали вера в распространение демократии, «реформированного» капитализма и свободной торговли как вернейшего способа обеспечить вечный мир, в поощрение национализма малых народов (так называемого права на самоопределение), в необходимость отмены тайной дипломатии, в создание мировых межправительственных организаций (сперва Лиги Наций, потом ООН). Многое из того, что в полную силу проявится в американской внешней политике позднее, скажем, в 1990-е или 2000-е годы, имеет своим идеологическим фундаментом идеи Вильсона о том, как должен быть переустроен наш грешный мир. По иронии судьбы само то, что на эти позиции встала Демократическая партия, означало, что партия республиканская будет вынуждена занять, и в итоге действительно заняла, более открыто националистические позиции, в особенности по вопросам участия в международных организациях, не находящихся под прямым контролем США – это в сфере внешней политики; а в сфере внутренней политики она будет вынуждена занять консервативные позиции.

Тем не менее перед тем, как завершится эта идеологическая рокировка, должно было пройти некоторое время, чтобы успело смениться поколение, еще помнившее времена, когда главной «прогрессистской партией» была партия республиканская. Так что ключевыми фигурами новой республиканской администрации президента Уоррена Гардинга – госсекретарь Чарльз Эванс Хьюз («тот же Вильсон, только с усами», по определению Теодора Рузвельта) и секретарь (министр) по вопросам торговли Герберт Гувер – были прогрессисты. Они сделали очень много как во внутренней, так и во внешней политике Соединенных Штатов в период «новой эры», или «эры джаза».

Гувер был далек от веры в laissez-faire, он был своего рода «технократом», верившим в добровольное сотрудничество государства, деловых людей и наемных работников с целью общего процветания, увеличения потребления, производительности и зарплат – на передовых техниках, основанных на точных и объективных статистических данных. Гувер многое сделал для сотрудничества между государственными и частными учреждениями в экономике. Без налаженного сотрудничества между сверхкрупным бизнесом, правительственными чиновниками и интеллектуалами был бы невозможен впоследствии Новый курс Рузвельта. «Новая эра» Гувера была еще одним шагом на пути дальнейшего расширения американского государства – и не случайно