Как Америка стала великой. На пути к американской исключительности - Дмитрий Викторович Суржик

то, что многие ученые, активно принимавшие участие в выработке политики времен «Новой Эры» (например, Мэри ван Клеек и ее ученик Эдвин Смит, затем позже формировавший политику ФДР относительно вопросов труда[197]]), позже стали убежденными сторонниками либо «Нового курса», либо еще более радикальных мер.

Во внутренней политике 1920-е годы были эрой противоречий. Предоставление права голоса женщинам сочеталось с общенациональным «сухим законом», новейшие достижения техники – с судебным процессом, запрещающим преподавание теории эволюции Чарлза Дарвина, и с возрождением ку-клукс-клана. «Сухой закон» был спешно оформлен в виде поправки к Конституции США. Кампания за его принятие была последним всплеском моральной паники, терзавшей США в те годы. По сути, Америка по-прежнему оставалась разделенной на две части: городскую (преимущественно в северо-восточных штатах), в которой были сосредоточены чудеса техники и промышленности, делавшие Америку подлинно Новым Светом в глазах европейцев, и Америку сельскую, дешевый труд и дешевое сырье которой обеспечивало взрывной рост Америки первой. (Как ядовито заметил Г.К. Честертон о той эпохе: «Американский президент говорил о том, как сделать мир безопасным для демократии – но никто не говорил о том, как бы сделать демократию, не говоря уже об американской демократии, безопасной для мира».) И эта Америка энергично защищала свои интересы внутри страны, вернувшись к политике высоких промышленных ставок и масштабного ограничения иммиграции, впервые в своей истории.

Эти меры дополнялись агрессивной пропагандой евгеники и принудительной стерилизацией на уровне отдельных штатов: в 1927 году в решении по делу «Бак против Белла» Верховный суд США подтвердил законность принудительной евгенической стерилизации. Более того, приобретший мрачную известность нацистский термин «недочеловек» (Untermensh) был всего лишь нацистским заимствованием американского термина Underman, который активно использовался в евгенической пропаганде в США[198].

Акт об ограничении иммиграции 1924 года вводил систему национальных квот, диспропорционально благоволившую «нордическим» странам. Фактически акты об ограничении иммиграции 1924 года были крупнейшей победой пресловутого «белого рабочего класса» в борьбе, ведшейся со второй половины XIX века. Теперь на трудовой рынок не давили волна за волной эмигранты, готовые работать за гроши, и белый высший класс не мог использовать все больше и больше штрейкбрехеров. Кроме того, прекращение волн иммиграции сделало «американизацию» предыдущих волн иммиграции гораздо более легким делом[199]. На долгой дистанции он улучшил переговорные позиции американских профсоюзов; без ограничения иммиграции вряд ли в будущем были бы возможны достижения «Нового курса».

Первая мировая война преобразила США. Они окончательно избавились от зависимости перед европейскими странами в экономическом отношении. Химическая промышленность, одна из важнейших отраслей как военной экономики, так и экономики мирного времени, до Первой мировой войны безнадежно зависевшая от немецких ноу-хау и немецких товаров, получила возможность встать на ноги.

Первая мировая война сотрясла и без этого слабую веру американцев в глобализацию времен «долгого XIX века». […] Американцы сделали самодостаточность в этой отрасли политическим приоритетом. […] Американцы во время Первой мировой войны использовали имевшиеся в их распоряжении орудия государственной политики для поддержки отечественной промышленности с помощью защиты рынков, трансфера технологий и различных препятствий для немецкой конкуренции. […] Роль правительства в развитии технической и рыночной экспертизы этой отрасли промышленности принимала многие формы, от крупных макроэкономических политик до исследований отдельных технических проблем в правительственных лабораториях. Тарифная политика и иные протекционистские меры создали рыночную атмосферу, которая лелеяла молодую отрасль промышленности, и политика американского правительства сдерживала немцев достаточно долгое время, чтобы американцы могли накопить достаточный объем технических знаний посредством образования и опыта[200].

Начавшаяся с Первой мировой эра нефти поставила американцев (на тот момент крупнейших экспортеров нефти) в крайне благоприятную позицию. Впервые такие достижения научно-технического прогресса, как электроприборы и автомобили, стали доступны для среднего американца.

И если внутренняя политика 1920-х годов сопровождалась неслыханным в американской истории процветанием, то во внешней политике Америка медленно, но неуклонно двигалась вперед. В отношении Германского вопроса она прочно держала руку на вопросе репараций и военных долгов, помогая немцам как можно быстрее встать на ноги в экономическом отношении (обилие американских частных займов, сделавших возможными немецкие «золотые двадцатые» в 1924–1929 годах, – планы Дауэса и Юнга, сократившие французские репарационные притязания). Они также помогли и в «моральной реабилитации» – именно США были оплотом ревизионизма, прогерманского истолкования причин Первой мировой войны и требования пересмотреть Версальский договор в более благоприятную для Германии сторону. И американцы делали это гораздо искуснее и тоньше, чем немецкие националисты в самой Германии или занимавшая антиверсальские (то есть прогерманские) позиции Советская Россия – «страна-изгой» в 1920-е и начале 1930-х годов. США постепенно, за счет своей превосходящей мощи смогли добиться равенства своего и британского флотов и начали постепенно вытеснять Британию из крупных латиноамериканских стран. Более того, в 1923 году США удалось добиться того, что Канада заключила без одобрения из Лондона «Тресковый договор» о разграничении рыболовных зон. Однако в Китае американская неформальная экспансия наткнулась на жесткое противостояние со стороны японцев и постепенный переход значительной части китайских националистов на антиамериканские позиции. Тем не менее американцам удалось сорвать попытки японцев установить монопольный контроль над Китаем в годы Первой мировой войны и оторвать от России Дальний Восток. Фактически в обстановке китайской смуты они могли полагаться лишь на правое крыло националистической партии Гоминьдан – но эта партия была не только ненадежным, но еще и слабым союзником, склонным к гомерической коррупции и неспособным создать эффективные вооруженные силы, чтобы защитить территориальную целостность Китая. В целом 1920-е годы прошли под знаком англо-американского недоброжелательства и соперничества.

Другим проявлением американской неприязни к Европе тех лет может служить их политика в отношении репараций. С одной стороны, Америка как при Вудро Вильсоне, так и при сменявшихся республиканских администрациях Уоррена Гардинга, Калвина Кулиджа и Герберта Гувера отказывалась от каких бы то ни было послаблений по вопросу о военных долгах стран Антанты. И при этом же США всячески затрудняли возможность для европейских стран получить средства для выплаты этих долгов, крепко-полностью закрыв свой рынок высоким протекционистским тарифом:

Гардинг уже 27 мая 1921 года подписал экстренный закон, через год после которого был принят тариф Фордни – МакКамбера, что привело к росту тарифных ставок в среднем на 60%. […] Последователи Гардинга изберут Францию в качестве страны, на которую будет оказываться особое давление. Конечно, американский протекционизм не был чем-то новым. Но оценить в полной мере последствия введения тарифов Фордни-МакКамбера можно, вспомнив не только о том, что у Франции был дефицит в торговле с Америкой, но и о том, что французское правительство было должно американским налогоплательщикам 3 миллиарда долларов. Каким же образом наступательный национализм Америки сочетался с ее центральной