Как Америка стала великой. На пути к американской исключительности - Дмитрий Викторович Суржик

Как иронизировал британский историк дипломатии Джон Уилер-Беннет: «Савл не обратился столь быстро в апостола Павла по дороге в Дамаск, как Людендорф стал приверженцем мира и демократии. Никогда диктатор не прилагал столько усилий, чтобы передать власть в руки своих противников, сколько приложил первый генерал-квартирмейстер, готовя “революцию сверху”»[192].

В этот момент начали все острее и острее проявляться разногласия между союзниками. Мир на основании 14 пунктов мало устраивал Британскую империю и еще меньше – Францию. Когда в октябре 1918 года немцы запросили перемирия, США угрожали своим союзниками, что если Англия и Франция не пойдут на перемирие, то США заключат сепаратный мир с Германией:

В октябре 1918 года Вильсон вступил в переговоры с Берлином, никак не координируя свои действия с Антантой. Чтобы хоть как-то понимать происходящее, Лондон и Париж потребовали от Вильсона прислать в Европу полномочного представителя, с которым они вместе могли бы сформулировать окончательные условия перемирия. 27 октября в Париж прибыл полковник Хауз. […] В конце октября на заседании американского кабинета министров, когда один из коллег предостерег его от того, чтобы принуждать страны Антанты к миру на условиях, к которым они не были готовы, Вильсон резко ответил: «Их следует принудить». Нет никаких сомнений, что так и произошло[193].

В конечном счете британцы пошли на компромисс: они пойдут на остальные пункты Вильсона, если американцы откажутся от пункта о «свободе морей». Англичане и американцы ударили по рукам, и Франции осталось только смириться, получив в качестве утешительного приза право определить военные условия перемирия. Впрочем, стоит отметить, что американцы действовали в благоприятных обстоятельствах. Продолжение войны, растягивание ее до безоговорочной немецкой капитуляции (произошедшей, скорее всего, в 1919 или 1920 году) ослабило бы экономики Франции и Британии и усилило бы американские позиции на мирных переговорах. В свою очередь, заключение мира на основании вильсоновской программы, очевидно, закрепляло бы новое положение Америки. В конечном счете заключенное перемирие означало сохранение единой Германии и, более того, ее необходимость для послевоенного порядка, как стороны, которая будет выполнять условия мирного договора.

Освещение подробностей Парижской мирной конференции выходит за рамки этой книги. Отметим, что США были тогда еще недостаточно сильны, чтобы полностью навязать свою волю Западной Европе. Британия осталась первой державой мира. Любимый проект Вильсона – Лига Наций – был англичанами выхолощен, так же как и пункт о «свободе морей» и о «беспристрастном» рассмотрении колониальных вопросов. Британцы положили себе в карман немецкий торговый флот, до войны – второй торговый флот мира. Тем не менее прорывом стало то, что вокруг Вильсона и его программы, сочетавшей перемены и определенную умеренность, удалось создать в Европе культ, это показало, как при определенных обстоятельствах можно заставить европейцев, считавших до войны себя пупом земли, глядеть снизу вверх на американцев.

Для самих же европейцев Парижскую мирную конференцию и Версальский мирный договор можно охарактеризовать как катастрофические. Хотя в краткосрочной перспективе этот мир ослаблял Германию, но в долгосрочной он ее усиливал: она осталась единым государством, сохранившим ключевой промышленный район (Рур), продолжавшим превосходить по населению единственного соперника на континенте – Францию. Если до войны немецкую экономическую экспансию на восток сдерживали Австро-Венгрия и Россия, то теперь Австро-Венгрия была раздроблена на мелкие осколки, в России царил хаос, который сменился позже революционный режимом-изгоем, так называемые государства-преемники двух империй (Чехословакия, Австрия, Венгрия, Польша, Югославия) ненавидели своих соседей даже сильнее немцев и уравновесить Германию на востоке не могли; вопрос о репарациях и их связи с военными долгами прочно отравили взаимоотношения не только между победителями и побежденными, но и между тремя основными победителями. Вкратце, Версальский мир ранил и разозлил Германию, но не уничтожил основ ее могущества, национального единства и тяжелой промышленности – зато уничтожил даже видимость единства между бывшими союзниками.

Итоги Парижской мирной конференции оказались для США двойственными. Хотя им не удалось добиться всех своих целей, но стало ясно, что с американским могуществом нельзя не считаться. Версальский мир, вопрос о репарациях и военных долгах (то есть в первую очередь долгах стран Антанты перед Великобританией и США и долгов Великобритании перед США) и реакция на него в Германии закрепили франко-германское противостояние и исключили гегемонию Франции в Европе. Более того, сама структура Версальской системы требовала для своей долговечности единого англо-франко-американского фронта. Но после того, как Сенат США отказался ратифицировать Версальский договор и Америка на время ушла в «изоляцию», эта система как бы повисла в воздухе. Британия, опасавшаяся новой французской гегемонии на континенте, стала проводить более мягкую политику относительно Германии. Изолированной Франции не оставалось ничего, кроме как, ворча и взбрыкивая, следовать за англичанами. Вашингтонская конференция по морским вооружениям (1922 год) и провал французской интервенции в Рур (1923 год) показали постепенное падение значения двух крупнейших западноевропейских держав. На первой Британия была вынуждена отказаться от двухдержавного стандарта и признать равенство своего флота и американского; Франция была вынуждена согласиться на то, что ее военно-морской флот будет сведен на уровень итальянского и будет меньше японского. Также на этой конференции был похоронен англо-японский союз 1902 года, который мог бы держать США в стратегических клещах. Во время второго Франция, попытавшаяся проводить в одиночку националистическую, антигерманскую политику, столкнулась с единым дипломатическим фронтом Британии и США и была вынуждена отказаться как от попыток отколоть от Германии Рейнскую область, так и от жесткой репарационной политики.

В действительности, как сейчас знают все, Германия была выгодоприобретателем от финансовой системы 1920-х годов: она заняла (и не вернула) у частных американских инвесторов больше, чем отдала по репарациям. […] Репарации мало удовлетворяли и налогоплательщиков в странах Антанты, которые видели, что все изъятое по репарациям немедленно утекает в США как плата за военные долги. Связав эти две вещи, мы увидим, что единственным экономическим последствием репараций было создание множества рабочих мест для бухгалтеров. […] Репарации стали символом. Они создали обиды, подозрения, международную враждебность. Больше, чем что-либо другое, репарации расчистили путь Второй мировой войне. […] Французы из этого опыта сделали вывод, что уступки в других сферах – в сфере разоружения или границ – будут столь же бесполезными. Они также пришли к выводу, хотя и менее осознавая его, что уступки все же неизбежны. Французы отличались в годы, предшествовавшие Второй мировой войне, неверием в своих вождей и в собственные силы. […] Но непосредственной причиной этого цинизма были репарации. В этом вопросе французы