Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт

class="p1">Во время войны этот контроль был утерян, символом чего стало закрытие Коминтерна в 1943 году. И он полностью не восстановился в первые послевоенные годы: югославская партия была единственной в Европе, действительно пришедшей к власти без советского вмешательства. Однако в Италии и Франции коммунистические партии, хотя и заявляли о неизменной лояльности Москве, вели свою повседневную работу без советов и указаний из-за границы. Местных партийных лидеров не информировали о намерениях Сталина. Подобно чехам, но с еще меньшим влиянием со стороны СССР, они следовали тому, что сами называли французским или итальянским «путем к социализму», работая в рамках правящих коалиций и рассматривая национальные и коммунистические цели как вполне совместимые.

Все начало меняться летом 1947 года. В мае 1947 года министров-коммунистов изгнали из правительств Франции и Италии. Для них это стало неожиданностью, и Морис Торез, лидер французских коммунистов, какое-то время все еще думал, что его партия сможет войти в правящую коалицию. На съезде своей партии в июне 1947 года в Страсбурге он назвал тех, кто выступал за тотальную оппозицию, «авантюристами». Коммунисты в Западной Европе не понимали, как реагировать на «план Маршалла», лишь с опозданием узнав, что Сталин отверг его. В целом связь между Москвой и ее западными партиями была слабой. После ухода французских коммунистов из правительства Андрей Жданов направил Торезу конфиденциальное письмо (примечательно, что копию он отослал лидеру чешских коммунистов Готвальду): «Многие думают, что действия французских коммунистов были согласованы с [нами]. Вы знаете, что это неправда и что предпринятые вами шаги стали полной неожиданностью для ЦК».

Очевидно, что западные коммунисты отставали от графика. Через несколько недель после отправки письма Торезу, 2 июня, Москва заключила торговые соглашения со своими восточноевропейскими соседями и сателлитами, что было частью согласованной реакции на «план Маршалла» и угрозу, которую он представлял для советского влияния в регионе. Политика сотрудничества, проводимая в Праге, Париже и Риме и до сих пор молчаливо одобряемая Сталиным, быстро заменялась отступлением к стратегии конфронтации, представленной в ждановской теории двух непримиримых «лагерей».

Чтобы реализовать новый подход, Сталин созвал встречу в Шклярске-Порембе в Польше в конце сентября 1947 года. Принять участие в ней пригласили коммунистические партии Польши, Венгрии, Румынии, Болгарии, Чехословакии, Югославии, Франции, Италии и, конечно, Советского Союза. Официальной целью встречи значилось создание «Коминформа» – Коммунистического информационного бюро: преемника Коммунистического Интернационала, в задачу которого входила «координация» международной коммунистической деятельности и улучшение связи между Москвой и партиями-сателлитами. Но настоящая цель и совещания, и Коминформа (собирался лишь трижды и был распущен в 1956 году) заключалась в восстановлении советского господства в международном движении.

Сталин намеревался наказать и дискредитировать «правый» уклон, как он уже сделал в самой большевистской партии двадцать лет назад. В Шклярске-Порембе французским и итальянским представителям покровительственно читали лекции о революционной стратегии югославские делегаты Эдвард Кардель и Милован Джилас, чей образцовый «левый подход» был отмечен похвалой советских делегатов Жданова и Маленкова. Западные коммунисты (а также представители чешской и словацкой партий, которым явно также была адресована критика) оказались застигнуты врасплох. Мирному сосуществованию, которого они добивались во внутренней политике, пришел конец. Формировался «антиимпериалистический демократический лагерь» (по словам Жданова), и нужно было проводить новую линию. Отныне Москва ожидала, что коммунисты будут уделять больше внимания советским интересам и подчинять им свои местные стратегии.

После Шклярски-Порембы коммунисты повсеместно перешли к тактике конфронтации: забастовки, демонстрации, кампании против «плана Маршалла» и – в Восточной Европе – ускорение захвата власти. Центральный комитет Коммунистической партии Франции собрался в Париже 29–30 октября 1947 года и официально начал кампанию очернения бывших союзников-социалистов. Итальянским коммунистам потребовалось немного больше времени, чтобы переключиться, но на своем съезде в январе 1948 года Итальянская коммунистическая партия (ИКП) также приняла «новый курс», фокусом которого должна была стать «борьба за мир». В результате западноевропейские коммунисты, безусловно, пострадали: они были маргинализированы во внутренних делах, а в случае с Италией потерпели крупное поражение на всеобщих выборах в апреле 1948 года, где Ватикан и посольство США активно выступали на антикоммунистической стороне[170]. Но это не имело значения. В теории «двух лагерей» Жданова коммунистам западного лагеря теперь отводилась второстепенная роль.

Можно было подумать, что гиперреволюционность югославов, до сих пор являвшаяся препятствием для сталинской дипломатии, теперь станет преимуществом – так и казалось в Шклярске-Порембе, где югославской партии была отведена главная роль. Конечно, французские, итальянские и другие делегаты так и не простили югославам их снисходительный тон превосходства и привилегированности на этой встрече: после советско-югославского раскола коммунисты повсюду с радостью осуждали «титовский уклон» и не нуждались в советском поощрении, чтоб ругать и презирать опальных балканских товарищей.

Вместо этого, однако, раскол между Тито и Сталиным был публично инициирован осуждением Сталиным идеи Балканской федерации в феврале 1948 года и отменой Советским Союзом торговых переговоров, за которой последовал отзыв из Белграда советских военных и гражданских советников в следующем месяце. Раскол продолжился серией официальных сообщений и обвинений, в которых обе стороны заявляли о своих самых благих намерениях, и достиг своего апогея, когда Тито отказался присутствовать на предстоящей второй конференции Коминформа. Итогом раскола стала официальная резолюция (составленная на этой конференции 28 июня 1948 года) об исключении Югославии из организации за ее отрицание ведущей роли Красной армии и СССР в освобождении страны и социалистическом преобразовании. Официально Белграду было предъявлено обвинение в проведении националистической внешней политики и неправильной внутренней политики. Фактически, Югославия представляла собой международный эквивалент «левой оппозиции» сталинской монополии на власть, и конфликт был неизбежен: Сталину требовалось сломить Тито, чтобы ясно дать понять его товарищам-коммунистам, что Москва не потерпит инакомыслия.

Тито, конечно, не был сломлен. Но и он, и его страна оказались более уязвимы, чем казалось в то время, и без растущей поддержки Запада Тито было бы трудно пережить советский экономический бойкот – в 1948 году 46 % югославской торговли приходилось на советский блок, а год спустя эта цифра сократилась до 14 % – и реальные угрозы советской интервенции. Югославы, конечно, заплатили высокую цену за свои самоуверенные действия. В течение следующих двух лет атаки Коминформа неуклонно усиливались. В хорошо смазанном лексиконе ленинистских оскорблений Тито стал «Иудой Тито с пособниками», «новым царем пансербистов[171] и всей югославской буржуазии». Его последователями были «презренные предатели и наемники империалистов», «зловещие глашатаи лагеря войны и смерти, вероломные разжигатели войны и достойные наследники Гитлера». Коммунистическую партию Югославии осуждали как «банду шпионов, провокаторов и убийц», «собак, привязанных к американским поводкам, грызущих империалистические кости и лающих ради американского капитала».

Примечательно, что нападения на Тито и его последователей совпали с расцветом сталинского культа личности, а также с чистками и показательными процессами последующих лет. Ибо нет никаких сомнений в том, что Сталин действительно видел в Тито угрозу и вызов и боялся его разрушительного воздействия на лояльность и повиновение других коммунистических