Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт

недвусмысленной надписью «оппозиция». В январе 1946 года Коммунистическая партия Югославии представила конституцию, непосредственно созданную по образцу конституции СССР. Тито форсировал массовые аресты, бросал в тюрьмы и казнил своих противников, а также проводил принудительную коллективизацию земли, в то время как коммунисты в соседних Венгрии и Румынии все еще тщательно выверяли свои действия ради более приемлемого имиджа. Югославия будто находилась на острие европейского коммунизма.

На первый взгляд югославский радикализм и успех Коммунистической партии Югославии в установлении твердого контроля над стратегически важным регионом казались выгодными для Советского Союза, а отношения между Москвой и Белградом были теплыми. Москва безмерно хвалила Тито и его партию, проявляла большой энтузиазм по поводу их революционных достижений и выставляла Югославию в качестве модели для подражания. Югославские лидеры, в свою очередь, пользовались любой возможностью, чтобы подчеркнуть свое уважение Советскому Союзу; они считали себя проводниками большевистской модели революции и правительства на Балканах. Как вспоминал Милован Джилас, «все мы были предрасположены к [СССР] по духу. И все мы остались бы ему преданы, если бы не его собственные великодержавные стандарты лояльности».

Но преданность Югославии большевизму, с точки зрения Сталина, всегда была чуть более восторженной, чем нужно. Сталина, как мы уже видели, интересовала не столько революция, сколько власть. Москва должна была определить стратегию коммунистических партий, Москва должна была решить, когда нужен умеренный подход, а когда следует принять радикальную линию. Будучи авангардом мировой революции, Советский Союз был не одной из моделей революции, а единственной моделью. При соответствующих обстоятельствах менее крупные коммунистические партии могли бы последовать этому примеру, но было бы неразумно с их стороны пытаться превзойти Советы. И это была главная слабость Тито в глазах Сталина. В своем стремлении насаждать коммунистический стандарт в Юго-Восточной Европе бывший партизанский генерал опережал советские расчеты. Революционные успехи вскружили ему голову: он становился святее Папы Римского.

Сталин не сразу пришел к этим выводам, хотя его недовольство по поводу «неопытного» Тито отмечалось еще в январе 1945 года. Помимо растущего в Москве ощущения, что Тито зазнался и выставил местную югославскую революцию в качестве модели, альтернативной советской, разногласия между Сталиным и Тито возникли по практическим вопросам региональной политики. Югославы под руководством Тито вынашивали амбиции, уходящие корнями в раннюю балканскую историю, по включению Албании, Болгарии и части Греции в состав расширенной Югославии в рамках новой Балканской федерации. Эта идея имела определенную привлекательность за пределами Югославии – Трайчо Костов, один из коммунистических лидеров в Софии, видел в ней экономический смысл для Болгарии – и представляла собой дальнейший разрыв с национализмом малых государств, который так мешал перспективам этих стран перед войной.

Сам Сталин поначалу был не прочь обсудить Балканскую федерацию, а Димитров, доверенное лицо Сталина в Коминтерне и первый коммунистический лидер Болгарии, открыто говорил об этой перспективе еще в январе 1948 года. Но в этом привлекательном плане объединить всю Юго-Восточную Европу в единое федеративное устройство под коммунистическим правлением было две проблемы. То, что начиналось как основа взаимного сотрудничества между местными коммунистами, вскоре в подозрительных глазах Сталина стало больше похоже на попытку одного из них добиться региональной гегемонии. Одно это, вероятно, со временем привело бы Сталина к желанию ограничить амбиции Тито. Но очень важно было и то, что Тито создавал проблемы Сталину на Западе.

Югославы открыто поддерживали и поощряли греческое восстание в 1944 году и, что более значимо, снова вспыхнувшую три года спустя в Греции гражданскую войну. Эта поддержка соответствовала довольно нарциссическому активизму самого Тито, который помогал греческим коммунистам повторять его собственные успехи, а также была окрашена югославскими интересами в спорных «славянских» регионах греческой Македонии. Но Греция находилась в сфере интересов Запада, как очень ясно дали понять Черчилль, а затем и Трумэн. Сталин не собирался провоцировать ссоры с Западом из-за Греции, которая для него была второстепенным вопросом. Греческие коммунисты наивно полагали, что их восстание принесет советскую помощь, возможно, даже вмешательство советских войск, но этого никогда не было в планах. Напротив, Сталин считал их недисциплинированными авантюристами, преследующими безнадежные цели и способными вызвать американскую интервенцию.

Поэтому провокационная поддержка Тито греческих повстанцев раздражала Сталина (который справедливо рассуждал, что без помощи Югославии греческий конфликт давно разрешился бы мирным путем[169]) и еще больше отдаляла друг от друга советского лидера и его балканского послушника. Но Тито ставил Сталина в неловкое положение и усиливал англо-американское недовольство не только своими действиями на Южных Балканах. В Триесте и на полуострове Истрия территориальные амбиции Югославии препятствовали соглашению союзников по мирному договору с Италией: когда договор был, наконец, подписан в сентябре 1947 года, он оставил будущее региона Триеста неопределенным, поскольку союзные войска все еще располагались там, чтобы предотвратить югославское вторжение. В соседней Каринтии, самом южном районе Австрии, Тито требовал территориального урегулирования в пользу Югославии, в то время как Сталин предпочитал нерешенный статус-кво. Это имело для Советов существенное преимущество, позволяя им держать армию в восточной Австрии и, таким образом, в Венгрии тоже.

Сочетание югославянского ирридентизма и партизанского революционного рвения Тито все больше раздражало Сталина. Согласно «Официальной британской истории Второй мировой войны», после мая 1945 года в западных военных кругах широко распространилось мнение, что если Третья мировая война разразится в ближайшее время, то начнется она в Триесте. Но Сталин не желал Третьей мировой войны, тем более из-за малоизвестного уголка северо-восточной Италии. Ему также было не очень приятно видеть, что Коммунистической партии Италии мешали непопулярные территориальные амбиции ее коммунистического соседа.

По всем этим причинам Сталина уже к лету 1947 года внутренне раздражала ситуация в Югославии. Ему не нравилось, что повсюду на железнодорожном вокзале в болгарской столице висели плакаты с изображением Тито, а не только Сталина и Димитрова, и что венгерские коммунисты начали говорить о подражании югославской модели коммунистического правления – даже рабски лояльный Ракоши, как сообщается, воспевал Тито на встрече с самим Сталиным в Москве в конце 1947 года. Тито стал не просто дипломатическим затруднением для Советского Союза в его отношениях с западными союзниками; он создавал проблемы внутри самого международного коммунистического движения.

Для сторонних наблюдателей коммунизм представлял собой единую политическую единицу, сформированную и управляемую московским «центром». Но с точки зрения Сталина все было сложнее. С конца 1920-х годов и до начала войны Москве действительно удалось установить свой контроль над мировым коммунистическим движением, за исключением Китая. Но война все изменила. В сопротивлении немцам Советский Союз вынужденно использовал патриотизм, свободу, демократию и многие другие «буржуазные» цели. Коммунизм утратил свой революционный порыв и сознательно стал частью широкой антифашистской коалиции. Это, конечно, была и тактика довоенных Народных фронтов, но в Москве 1930-х годов удавалось сохранять жесткий контроль над зарубежными партиями – посредством финансовой помощи, личного вмешательства и террора.