Из огня да в полымя - Александр Капков

большую часть времени прячась на чердаке. Там был устроен настоящий тайник для хранения контрабанды. И Николай проводил дни и ночи, валяясь на узком топчане среди тюков, рулонов ткани, коробок с мылом и пачек папирос на любой, самый взыскательный вкус. Василиса приносила ему еду утром, перед тем, как уйти в лавку, и вечером, после возращения. После ужина она разрешала ему спуститься в сад из старых яблоней и груш, чтобы немного размяться. Соседей Василиса не боялась. Говорила, что все они связаны с контрабандой и выдавать не станут из опасения: как бы не донесли на них самих. Но вот представителей власти откровенно побаивалась. В отличие от польских чиновников, советские взятки открыто не брали. И вовсе не из-за того, что все были идейными, а просто старались не только получить мзду, но и отличиться. Поэтому были способны на предательство, если получали от него выгоду. О тонкостях контрабандного ремесла Нелидову рассказала Василиса. Она подолгу задерживалась на чердаке, описывая своему тайному квартиранту все прелести жизни приграничного городка. Попутно он узнал и ее биографию. Мать Василисы была родом из Литвы, а происхождением – из литовских татар. Вот откуда взялась ее своеобразная внешность. Отец был местным землемером, погибшим на войне. Невестка контрабандиста в свое время закончила городское училище, и ее речь отличалась грамотностью. Вдовой Василиса была уже давно. Мужа призвали в начале войны, и уже в сентябре его убили. С тех пор она и управляла лавкой, торгующей, понятно, контрабандным товаром под видом комиссионного. Довольно скоро Николай догадался, что на чердак ее влечет не стремление к бытописательству, а сугубый интерес к нему как к мужчине. Василиса, сидя на топчане, выставляла из-под платья ноги в черных чулках и замшевых ботинках на каблуке так, чтобы он смог по достоинству оценить ее стройные икры и тонкие щиколотки. Грудь ее, едва прикрытая легкой косынкой, волнительно покачивалась во время разговора. Отвести от нее взгляд Нелидову было трудно, потому что сидел он на табурете между тюками, в опасной близости от Василисы, почти упираясь своими коленями в ее. Веяния эмансипации еще не дошли до белорусского Полесья. И вдовушка, предлагая себя, ждала решительных действий от Николая. Сама же активность не проявляла. Третьим вечером Нелидов не выдержал искушения и во время ее монолога притянул к себе и поцеловал во влажные пунцовые губы. Василиса ойкнула, оборвала свою речь, отвечая на поцелуй, и осталась ночевать на чердаке. Эту и все последующие, до самого отъезда ночи Нелидов проводил в очень приятной компании, не позволявшей ему до утра сомкнуть глаз. Отсыпался он днем. А вот откуда брала силы Василиса, трудившаяся почти круглосуточно, можно было только гадать.

Наконец появился Корбут. По заведенному порядку он взял аванс, пообещал вернуться и пропал еще на сутки. Он пришел в середине ночи, колотя в двери все время, которое понадобилось полуодетой Василисе на то, чтобы спуститься вниз и привести себя в относительный порядок. Корбут, понятно дело, догадался обо всем и показал невестке кулак. Та же, в свою очередь, погладила ручку чугунной сковороды. Контрабандист в ответ лишь хмыкнул и махнул рукой. Расставание с вдовой вышло коротким, но страстным. Василиса сама обняла его и наградила чувственным поцелуем. Эта женщина ничего не требовала и ни о чем не просила. Ее красивое лицо в облаке непричесанных волос и прощальный взгляд синих глаз надолго сохранились в памяти Нелидова.

Часы показывали второй час ночи, когда Корбут вывел его из города и направился в лес. Контрабандист на этот раз был один и шел налегке. В хорошем темпе они проделали весь обратный путь в Польшу, насчитывающий не более десяти верст. К первым петухам Корбут перевел Николая на польскую сторону. Последний этап их путешествия был не долгим. Выйдя на окраину Ракова, Корбут предложил расплатиться. Нелидов достал заранее приготовленную пачку долларов и вручил контрабандисту. Тот при бледном свете начинающегося дня, послюнявив пальцы, быстро пересчитал купюры и удовлетворенно кивнул.

– Эй, пан Николай, – сказал он. – Пан знает: плохо мы с вами начали, да добрже закончили. Вот и границу перешли, как у вас говорят, без сучка и задоринки. Такой серьезный человек, как пан, всегда найдет понимание у здешних обывателей. Обращайтесь за помощью, если пану будет надо.

Они попрощались почти дружески и, уже собираясь расходиться, услышали шаги. Шли двое или трое. Корбут замер, по привычке сунув руку в карман. Нелидов тоже нащупал рукоять револьвера под пиджаком. Он было подумал, что Корбут снова начал чудить, но тут из-за угла вывернули двое жандармов с винтовками за плечами. Так как вещей с ними не было, по мнению жандармов, на контрабандистов или воров ранние прохожие не тянули. Представители власти ограничились проверкой документов и посоветовали пану Нелидову выбирать себе дорогу получше, а не ходить по улицам, где его могут ограбить. Тот вежливо поблагодарил, и жандармы продолжили патрулирование. Корбут подмигнул Нелидову и исчез в закоулке. Теперь ротмистр был предоставлен сам себе. На станции он купил билет и сел на варшавский поезд. Прекрасно выспавшись в отдельном купе, Нелидов поздравил себя с удачным возвращением из России и в честь этого события выпил коньяка в вагоне-ресторане. Однако если ротмистр думал, что все трудности на его пути закончились, то, как очень скоро выяснилось, он ошибался.

Дело было в том, что его отсутствие в течение трех недель показалось подозрительным тем людям из контрразведки, в чьи обязанности входит наблюдение за иностранцами, приезжающими в страну. Французский паспорт на русскую фамилию привел их к версии о шпионаже. Не успел Нелидов вернуться в свой номер в Европейской гостинице, который он все время оплачивал, как к нему заявились суровые молодые люди с военной выправкой, предъявили документы и вежливо попросили проехаться с ними по Варшаве. Отказывать такой организации, как Дефензива, было бы не разумно. Нелидов отбыл с молодыми людьми и возвратился в гостиницу через четыре дня с отросшей на лице щетиной, в грязной рубашке и с уже заживающим фиолетовым кровоподтеком под глазом. Французскому консулу, обратившему внимание на последнее прискорбное обстоятельство, одним из руководителей этого ведомства было сказано, что господин Нелидов слишком долго испытывал терпение их сотрудника, за которого лично он приносит свои глубочайшие извинения.

После тюремной камеры Николай решил, что он имеет право восстановить свое самочувствие с помощью оставшихся от поездки денег, потратив их на все удовольствия, которые может предоставить ему польская столица. В Париж он приехал слегка осунувшимся и бледным от бессонных ночей и обильного приема