Сибирский приключенческий роман 5 - Юрий Семенович Манаков

в Киренск. Не особо удивились домочадцы повышению по службе гостя. Старики промолчали, Семён Савельевич на то пожал плечами, тем самым непонятно выразив своё мнение. Ксения не отреагировала на успехи урядника, погружённая в свои думы. Только в сердце отдалось болью напоминание о Киренске, там вроде как утонул Никита, погиб меж плотами. Представила страшную смерть и внутренне содрогнулась, но разом отбросила мрачное представление. «Нутром чувствую, жив Никита. Жив! Не мог он покинуть белый свет запросто так. Не мог! Не мог!.. Господи, подскажи, хоть намекни мне, что с ним, где мается?..»

Мыльников при виде настроя хозяев и ощущая к нему неприязнь Ксении, понял о бесполезности предлагать ей выехать с ним, он откланялся и покинул Подкорытовых.

«Вот оно как, раскуражились, да и леший с вами, не стоите ломаного гроша супротив моего богатства. Прозябайте в бедности, дремучие вы люди, спохватитесь, да поздно, не догоните… Нищета, а гордость такую выкатили, словно из рода купеческого. Смех да и только, ох уж и лапти плетёные!..» – изливал негодование Мыльников.

Вернувшись к избе, Мыльников отомкнул навесной замок, вошёл в горницу. Оглядел стены, мебель, здесь он прожил несколько считанных лет, перевёл взгляд на собранные вещи, приподнял и опустил кожаную сумку, в ней на дне свёрток с самородками. Нет ничего ценнее этого саквояжа, вернее, его содержимого. Можно сказать, обеспечил себя с лихвой к дальнейшему бытию, и нет вроде нужды в службе, в получении жалованья. Что там жалованье, когда каждый кусочек золота перекроет его в сотни раз. Мыльников довольно ухмыльнулся: «Не золотопромышленник, а золото имею и не беднее любого хозяина прииска! Саквояж сам понесу, не лёгок, кто подхватит помочь, вопросом возьмётся от любопытства. Завтра на пароход, впереди славная жизнь!..» – Мыльников погрузился в мечты и воображения.

42

Ночь Мыльников провёл в полусне. Донимали размышления, душа в чём-то тревожилась, а объяснений тому не находил, а больше воодушевлялся предвкушением изменения судьбы.

Утром, глянув в окно, увидел подъехавшие две пролётки. В одной, как и обещано, прибыли Ракитников, Гребенщиков и Пикалов, в другой – двое служивых, что удивило Мыльникова: «Казаки-то зачем? А, понятно, помочь вынести вещи и погрузиться на пароход. Иначе как излишеством не назовёшь».

Мыльников снял крючок с двери и впустил провожатых, не замедлил поблагодарить за беспокойство.

– Присядем, господа, всё же перед дорогой, а завсегда принято осмыслить, всё ли ладно, не забыл ли чего, Степан Тарасович, – предложил Ракитников и первым присел на табурет. Присели на табуреты и остальные, казаки – на лавку.

– Что вы, со вниманием вчера уложился, упаковал надлежаще, можно и в путь отправляться. – Мыльников хлопнул ладонями по коленям.

– Подкорытова едет с вами?

– Нет, один в дорогу собрался.

– Что так?

– Отказала она мне, Святослав Герасимович. Так что можно трогать, вещи мои все здесь.

– Можно, но прежде хотелось бы кое-что выяснить. – Ракитников сделал ударение на «кое-что», и это смутило Мыльникова.

– Что-то выяснить? О чём вы, Святослав Герасимович?

– С прискорбием должен сообщить вам, Степан Тарасович, поступил на вас сигнал, и, заметить, ужасно компрометирующий – в сокрытии приискового золота и желании его вывезти сегодняшним судном.

Всё, что угодно, но такого оборота Мыльников, безусловно, не ожидал. Обвинение прозвучало подобно громовому раскату в ясный солнечный день.

«Нигде и никем не замечен, никто не мог знать о причастности к золоту. Никто! Остаётся Шамонов… Неужели у негодяя совесть проснулась и… Отставить, не мог он, не мог, не знал он о моём отъезде и не в его интересах».

– Кто ж такую нелепость сочинил против меня? Не иначе гнусный донос… – дрожащим голосом произнёс Мыльников.

– Если нелепость, то извольте вскрыть свои вещи и представить на обозрение.

– Что вы, Святослав Герасимович, как можно ставить меня в положение обвиняемого на основании злых оговоров? – Лицо Мыльникова покраснело, заёрзал на табурете, вцепился глазами в кожаную сумку, и это заметили Ракитников, Гребенщиков и Пикалов.

– Зачем же так взволновались, Семён Тарасович, всего-то вскрыть вещи и доказать свою непричастность.

– Чист, честью клянусь!

– Честью клянётесь, это похвально.

– Клянусь!

– И всё же, пожалуй, надобно проверить, начнём с саквояжа. Не возражаете?

Мыльников не сдвинулся со стула, продолжал сидеть, дрогнули руки, сердце сжалось, и заныла грудина. В сей момент он понял, для чего с ним разыграли повышение по службе и спешку в отъезде. «Поверил, повёлся, как малое дитё, и сломя голову кинулся собираться в дорогу. Знали заведомо, знали – имею краденое золото, но не знали, где храню. Кто ж тот злодей стал свидетелем посещения тайника? Опять-таки, тайник не был кем-либо вскрыт, не пропало не единого самородка. Где ж тут ум приложить?..»

У Мыльникова словно одеревенели руки и ноги, продолжал сидеть с каменным лицом, глаза выражали смятение, и открыть саквояж поручили одному из казаков. Тот, чувствуя неловкость, принялся к выполнению указания исправника со словами:

– Уж извиняйте, господин урядник.

– Пока не за что просить извинения, если не обнаружим незаконные ценности, так вместе извиняться будем, – проронил Ракитников.

Казак открыл сумку, начал выкладывать содержимое одно за другим, наконец извлёк увесистый свёрток.

– Что в этом свёртке, Семён Тарасович? – спросил Ракитников.

Мыльников молча вздрогнул, съёжился, сейчас походил на жалкое существо в облике человека.

Развязали свёрток, и к всеобщему обозрению предстала добрая горка самородков.

– Вы же утверждали, клялись честью. Нет у вас чести, Семён Тарасович, и не было, – укорял Ракитников. – Если бы не воскрес Огородников, так и не узнали бы вашу подлую натуру.

Мыльников опешил: «Как это – воскрес Огородников?! Исключено! И жив был бы, так каким образом ему-то стало известно о самородках?»

– Удивлены? – продолжал Ракитников. – Тем не менее это правда, жив и предстанет на суде уже не в качестве осуждённого, а свидетелем против вас и Шамонова.

«Врёт про Огородникова, утоп ваш Огородников. Значит, Шамонов. Какой же подлец, распустил язык и меня и себя под расправу поставил. Или себя выгородил, а меня разложить решил. Подлец!..» – кипел Мыльников, задыхаясь от негодования.

Будто читая мысли урядника, Ракитников со смыслом схитрил, чтобы поймать его на слове:

– Шамонов и изложил, с какой целью устроили подлог в избе Огородникова, откуда взялось золото. Какие бы вы объяснения ни давали, не выдвигали аргументы, все они несостоятельны. Поглядим, кто из вас окажется более разговорчивым, оценим вклад каждого.

– Шамонов и подложил золото Огородникову, – выпалил в свою защиту Мыльников.

– Подложил Шамонов или вы – это детали, показания обоих раскроют истину.

– И золото Шамонову принадлежит.

– Почему же оно у вас оказалось? – встрял Гребенщиков.

– Просил сохранить его самородки краденные с прииска, у меня им неоткуда взяться.

– Зачем же